Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

ЧБ

"Жеребец Баловник и его потомство"

roman_shmarakov со знанием дела пишет:

А лет через тысячу, когда что Бородинское сражение, что бой Тидея с фивянами будут выглядеть одинаковой архаикой, на Лермонтова будут писать такие примерно комментарии:

И вот нашли большое поле: Есть разгуляться где на воле! – Аллюзия на Ломоносова («Широкое открыто поле, Где Музам путь свой простирать! Твоей великодушной воле Что можем за сие воздать?») указывает на то, что речь идет о цивилизованной войне, покрови­тельствуемой Афиной, в отличие от дикой, находящейся под патронажем Ареса.

И леса синие верхушки. – Указание, дающее возможность локализовать сражение у Кремлевской стены (точное местонахождение неизвестно), относительно которой в ис­точниках сообщается, что она была с обеих сторон обсажена голубыми елями (т.н. засеч­ная черта).

Тут как тут. – Выражение, в поэтическом языке этой эпохи применяемое sensu pro­prio к нечистой силе (ср. Пушкин: «Вздыхал, вздыхал, а дьявол тут как тут»; Пастернак: «Чуть ночь, мой демон тут как тут»), отсюда в метафорическом смысле – к врагам (Не­красов: «Гоню врага, хочу его забыть, Он тут как тут!»), ежам (Хемницер: «Уж зайцы от ежа и в угол, и в другой. Но еж как тут, как тут, у зайцев за пятой») и третьим (Майков: «А и третий – он уж тут как тут»). На французов, вероятно, выражение метонимически перенесено от третьих.

И вот на поле грозной сечи Ночная пала тень. – Характерная для романтизма тяга к местному колориту. Ночная тень была яркой приметой окрестностей Москвы, часто упо­минаемой современниками (ср. напр. Давыдов: «Умолкнул бой. Ночная тень Москвы ок­рестность покрывает; Вдали Кутузова курень Один, как звездочка, сверкает»).

Полковник наш рожден был хватом. – Это дает возможность установить фамилию полковника – Булгаков. Лермонтов, близко знакомый с его семьей, посвятил его отцу следующие строки: «На вздор и шалости ты хват И мастер на безделки».

Уланы с пестрыми значками, Драгуны с конскими хвостами. – Строгий отбор в уланы заключался, среди прочего, в наличии наградного значка ГТО, получаемого по ре­зультатам юношеской инициации. В драгуны же отбирали лишь носителей атавистиче­ских признаков, присутствие которых в войске считалось хорошей приметой. В целом двустишие указывает на комбинированную атаку элитных войск и неорганизованной и плохо вооруженной пехоты, предназначенной для психологического устрашения против­ника.

Земля тряслась – как наши груди. – Контаминация полустиший Жуковского («Бомбы падали дождем, И земля тряслась кругом») и Апухтина («Бьются ровно наши груди, Оди­ноки вечера»). Центонная техника крайне характерна для такого поэта-александрийца, как Лермонтов.

Смешались в кучу кони, люди. – Аллюзия на Некрасова («Слились в комок целко­вики») дает возможность представить битву как превращение космоса в нерасчлененный хаос (частый топос торжественной оды, под влиянием Лермонтова появляющийся также у Николева в оде на взятие Очакова).
ЧБ

"Найди-ка рифму на "рак и рыба"!" - "Дурак Бардыга!"

"А "рыба и рак"?" - "Бардыга дурак!"

Полковник Н.С.Бардыго. Российский военный мундир. Нереализованные проекты // "Военно-исторический журнал", №11, 2006 г.

Дядя, по-видимому, даже не сподобился надёргать картинок из "Цейхгауза" на совесть или понудить к тому лейтенанта потолковее.

Думаю, к таким надо применять принципы, изложенные в нижеприведённом руководстве:



В общем, лишний раз убеждаюсь, что "ВИЖ" - это, прежде всего, неприкосновенный запас туалетной бумаги, к истории имеющий очень опосредованное отношение.
(Книжный раритет раскопал leib_hussar).
ЧБ

Изыдите, мастера культуры!

Опубликовали.
Но в оригинале было лучше:

"Мы все хотим цензуры", - твердит общество. Оставим в покое тех "освободителей", кто мечтает о диктатуре "агрессивно-непослушного меньшинства". Спросим, какой цензуры хочет "агрессивно-послушное большинство". Запрета на уязвление не только президента и премьера, но министров и управдомов? Ничего подобного. Большинство хочет, чтоб ребёнка не страшно было оставить наедине с телевизором. Чтоб их самих не искушали бесконечной грязью, замаскированной подо что угодно. А наиболее просвещённой части этого большинства хотелось бы, чтоб кустарщина и пошлость не прикрывались правительственными мандатами или, по крайности, уверениями в своей аполитичности.

Безусловно, мало радости можно узреть в оккупации главных телемощностей - в лучшем случае - бесконечными "весёлыми стартами" для детей с изрядными бюстами. Но нынешнее торгово-балаганное телевидение с приливом крови к бедренным мышцам – в какой-то мере, возмездие за перестроечное и постперестроечное нашествие псевдоумственной тухлятины. За дискуссии "Спасёт ли красота мир?" За детские книжки, экранизированные под Тарковского и Сокурова. За пакостную манеру превращать любую тему в мутный видео- и звукоряд, что сродни комьям краскостеклокерамики, заполняющим выставки и художественные салоны.Read more...Collapse )
ЧБ

Наследники Петрушки

Зашедший в «ЛГ» обмен мнениями об учебниках литературы касается уже столь тонких (для неспециалиста) материй, что вспоминается персонаж известного артиста, предлагавший от педагогических вопросов перейти к первичному: «С кем быть ребятёнку-то?» В самом деле, что читать школьнику, прежде чем он сможет понять, что такое «литературный процесс»? Учебник литературы всё-таки вторичен. Первичны доступные книги. Сведения о десятках писателей бессмысленны, если вносятся в голову, не усвоившую «с чувством» и «с толком» хотя бы несколько хороших книг. Нельзя сказать, что в деле книгоиздания и книгораспространения всё блестяще, но книги, изучаемые по программе, школьникам доступны. Всё-таки живы ещё многие миллионы домашних библиотек; магазины (пускай распределённые по стране с пугающей неровностью) заполнены, в том числе, и довольно дешёвой классикой. В школьные библиотеки поступают книги, именно для того и выпущенные, согласованные как будто с учебной программой и с пожеланиями по внеклассному чтению. Read more...Collapse )

P.S. Предшествующий обмен мнениями с г-жой Поленовой: http://polenova.livejournal.com/99844.html?thread=1684996#t1684996
ЧБ

Женщина с изюбринкой

У одарённой и эрудированной Юлии Латыниной в романе «Колдуны и империя» (1996 г.) углядеть параллели с нашей действительностью нетрудно, они рассыпаны на каждой странице. «Когда государство слабо, чиновники корыстолюбивы, знамения прискорбны, урожаи скудны, а земледельцы будучи не в состоянии прокормиться, уходят с земли и пускаются в торговлю». Про кого это? Про планету Вея?
Но истинно фантастическая модель хороша тем, что заставляет смотреть на простые вещи с непривычной точки зрения. Беда в том, что в «Колдунах и империи» угол зрения – обычный, только имена и декорации иные. Надо ли тратить столько усилий, чтобы сообщить читателю императивы, о которых он ежедневно читает в газетах? Честное слово, я и раньше знал, что коррупция, невежество, предательство осуждаемы наукой этикой, а у некоторых людей даже и обыкновенной совестью.

(В.А.Ревич, критик, крупнейший специалист по русской фантастике (1929-1997), из книги "Перекрёсток утопий", гл.12).


Впрочем, это было на заре большой литературной и общественной карьеры. Ныне у меня сложилось впечатление, что под благотворным воздействием длительных занятий разными видами словесности Ю.Латыниной удалось преодолеть болезни роста: её отношение к "коррупции, невежеству, предательству" значительно усложнилось. Завершённый образ её не может не зачаровывать многосторонним совершенством:

Застывая в экстазе, как статуя,
Органичен и самодостаточен.
Ограничен в своей органичности,
Органичен в своей ограниченности.


За стих спасибо Б.Г.Режабеку, биофизику и поэту, одному из двух основоположников цитоэтологии и единственному основоположнику нанобионики (согласно автобиографии, "родился в 1939 году, ещё жив").
ЧБ

Демосий рыжий, конопатый (стихи чужия, но любимыя)

Это стихотворение Б.Г.Режабека очень понравилось А.Ф.Лосеву.

Рыжий Демосий, презреннейший раб Аристида Кривого,
В тряпке потёртой и молью побитой хранил, нечестивец,
Драхму сто двадцать одну возле статуи Гермеса
В храме богини Афины близ славного города Фивы.

Каждую среду и пятницу, раз в две недели - во вторник
Мерзкий Демосий, взобравшись на храма верхушку,
Метко мочился оттуда на спины случайных прохожих,
Портя котурны им и златотканые тоги.

Раз (это было во вторник) мудрец проходящий,
Голову кверху задравши, узрел негодяя.
Вытер лицо и, кротко к нему обратившись,
Рек: "Ты, что стоишь в вышине там, подобный фонтану,
Знаешь ли ты, что такое Римана функция-дзета?"
"Нет", - скромно Демосий ответствовал.
И продолжал своё дело.
ЧБ

Александр Привалов о Николае Олейникове

"Эти люди, Олейников и его товарищи — Заболоцкий, Хармс, Введенский, взялись за неимоверной сложности работу. Они осознали себя безоружными: в их распоряжении не было слов, пригодных для выражения того, что им нужно было выразить. От слов, имеющихся в литературном арсенале, их тошнило — точнее, не от самих слов, а от неизбежно сопровождающих слова смысловых ореолов — символистских, акмеистских, более давних. «Все слова с ореолами и определившимся знаком ценности выражают не то или не совсем то состояние сознания. Они не точны» (Лидия Гинзбург). Нужно было добиться, чтобы хоть какие-то слова освободились от наслоений и снова стали точны и честны. Олейников был замечательно одарён как будто именно для этой неподъёмной задачи. После какого-то разговора с ним Гинзбург записала для себя: «[...] Точность вкуса, изощрённое понимание всего, но при этом ум его и поведение как-то иначе устроены, чем у большинства из нас; нет у него староинтеллигентского наследия». Кроме того, он был дьявольски остроумен — и необыкновенно, разносторонне зол. Такой человек и взялся, как сказано в манифесте обериутов, смотреть на предметы голыми глазами.

"(В сущности, точно такая же задача ждёт добровольцев сегодня, только не в литературной, а в общественной области. У нас тоже на словах всех лексиконов — «демократического» и «патриотического», «либерального» и «государственного», «революционного» и «охранительного» — висит лохматая грязь от долгого и неаккуратного использования адептами соответствующего течения и их оппонентами. Все эти слова уже катастрофически не точны, пользоваться ими тошно — и, в общем, бесполезно. Указания на необходимость нового политического языка иногда встречаются, попыток его создания — почти нет.)"

http://www.expert.ru/columns/2007/04/23/raznoe/
ЧБ

Полтора миллиона вёрст, или Капитан Невемо

То, что легло в основу сей повести, было найдено мною в необъятной библиотеке одного моего знакомого, большого любителя этого дела. Книги он делит на ценные – хранящиеся на стеллажах в комнатах и коридоре, малоценные – они помещаются на стеллажах в застеклённой лоджии, а также бесценные – совершенно ничего не стоящие или оценке не поддающиеся. Эти сохраняются в сухом и в меру тёплом подвале его кооперативного дома, в отдельной комнатке-ячейке, рядом с соседскими велосипедо- и помидорохранилищами.

Однажды, перетащив несколько нераспечатанных книжных пачек в этот горизон-тальный кладезь премудрости, мы вдвоём занялись инспекцией содержимого копи. Поясню, что преобладал в ней отнюдь не шлак, а именно те издания, ценность и назначение коих определить затруднительно, покуда чудные инкунабулы не окажутся как раз кстати.

Притомившись подкидывать моему знакомому серые свёртки, которые он ловко заправлял на верхнюю полку, я присел на одну из пачек (с также бесценным, но, увы, нераспроданным сочинением приятнейшего третьего лица). Мой знакомый, поглядев на меня со стремянки горным орлом, посоветовал не филонить. Я сказал: «Секунду… А это что такое?» И вытащил с нижней полки ветхую книжечку без обложки – вернее, расползающиеся тетради с латинским печатным шрифтом на желтейшей бумаге. Мой знакомый пояснил, что это какая-то иностранная беллетристика без названия и автора, без начала и конца. Возможно даже, девятнадцатого века.

Пришлось докидать остатки нераспроданной мудрости, и тогда уж я рассмотрел найденную книжку. Она была без обложки, титула, оглавления и выходных данных, но текст полностью сохранился. Язык оказался английским – достаточно вычурным, чтобы пахнуть позапрошлым уже столетием, и достаточно школьным, чтобы выдавать беллетристический перевод – сродни тем русским диккенсам, что скрипят, как немазаный дилижанс под запылённым буссенаром.

«Читали?» – поинтересовался я.
«Пролистывал. Я же говорил, что май инглиш из вери пьюа».
«Well. Тогда я почитаю», – предложил я, углядев занимательные чёрно-белые, вернее, чёрно-жёлтые картинки. На одной угадывалась Москва, изображённая в виде сарацинского города с крестами на мечетях, с остзейскими ратушами вместо минаретов и с луковицами на домах. На другой двигалось неисчислимое конно-верблюдное войско с пушками времён франко-прусской войны на воловьих арбах. На третьей несомненные des cossaques, одетые á la tcherkesse, готовились бить кого-то knoute’ом. Последнее слово мелькнуло в тексте – как и прежде, сбивая с толку англоязычного читателя.
«Значит, язык оригинала – французский», – заключил я. – «Trés bien!»
ЧБ

Евгений Лапутин. Студия сна, или Стихи по-японски. - М.: Литтерра: Гелеос, 2005. - 432 с.

Это странная книга странного автора. Её можно либо превозносить как образчик тонкого, лукавого и порою резкого искусства. Либо ругать, как поделку вычурную, бездушную, порой отвратную. Ругать сложно, ибо её автор - известный пластический хирург Евгений Лапутин - погиб осенью минувшего года при невыясненных ещё обстоятельствах. Впечатление от первых страниц - автор взялся (и, наверное, не без насмешки) воспроизвести язык, интересы, логику Владимира Набокова и создать ещё один набоковский роман: "Так, об именах. Старшего, подчинившись скучным алфавитным правилам, назвали Артуром. Младшего, который родился семью минутами позже, следовало назвать Бенедиктом или Борисом, но к этим именам у всех нарекателей имелись претензии (как правило, сугубо личного характера), и поэтому, по инерции прокатившись и мимо следующей буквы, хотя она таила в себе многообещающего Владимира, остановились на близлежащей "Г". Младшего записали Германом..."

Затем, за двумя русскими (и не совсем русскими, прямо как сам Набоков) мальчиками-близнецами (родившимися, вдобавок, в некоей странной России, будто бы навеки застывшей то ли в 1913 годе, то ли просто в сердце Набокова) читателю предстают русские девочки-близнецы, привезённые в гумберто-гейзовскую Америку и ставшие Эммой и Ю. Правда, встретившийся сёстрам преподаватель Г.Умберт (их компатриот И.П.Дрёмов), незамедлительно кончает жизнь самоубийством, щёлкнув читателя по носу. И щелчков читателю будет отведено немало, и даже приступов тошноты и раздумий: откуда в набоковском романе столько физиологических и психопатологических подробностей, словно заимствованных из прозы Людмилы Улицкой и модерновой киностилизации Сергея Балабанова? И к чему эти стилизованные хокку-эпиграфы:

Из сердцевины пиона
Медленно выползает пчела…
О, с какой неохотой!

Ах, да! Это же не сам Набоков, а потому он вовсе не обязан оказаться только Набоковым! Иными словами, «к большому своему удивлению полковник Адлер вдруг выяснил, что Берлин портовым городом не является, а следом исчезала надежда выбраться отсюда по морю».

Впрочем, двумя парами замкнутых друг на друга близнецов дело тоже не ограничивается. У мальчиков есть отец, финансист Антон Львович Побережский (это он в дальнейшем превращается в полковника Адлера). Антон Львович тихо ненавидит сыновей, за то, что они, рождаясь, убили мать, и тоскует по своей утраченной Анабелле (эскизно намеченной с гумбертовской женопрезрительной насмешливостью). Он одержим идеей отыскать её двойника, и в своей страсти становится по-лужински юродиво-жуток. У девочек же появляется отчим – бывший русский подданный Адам Янович Пикус, очутившийся в Америке с ощущением цинциннатовской неловкости и подозрением, что по пути то ли его подменили, то ли он подменил собою кого-то. Наверное, кого-то из той же обоймы персонажей. Безумные отцы ещё столкнутся. А мальчики и девочки просто встретятся.

Всё это занимательно и выписано с немалым, вполне восточным, мастерством, без которого, к примеру, трудно заметить, что "единственное на всё небо облако вдруг истончилось и превратилось в иероглиф". Но чего-то не хватает. Наверное, христианского Бога, интуитивно намечавшегося в холодном набоковской искусстве в образах неуловимой гармонии, судного вихря, тоски с глубоко запрятанной надеждой. Моря в Берлине, как уже было сказано, не оказалось. «Правда, была какая-то река, но, судя по её незначительной ширине и маленьким лодкам, на которых всё больше сидели бледные парочки, трудно было предположить, что она вырывается на простор».

В любом случае, даже не будучи склонным к расшифровке облачных иероглифов и "геральдики запястных вен", наблюдательный читатель найдёт в книге Евгения Лапутина чистый размеренный слог и лишний повод для раздумий: каким оно должно быть и зачем оно вообще нужно, это искусство.