Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

ЧБ

Пролог. Сделка на балу

Уста твои открываешь на злословие, и язык твой сплетает коварство.
Псалтырь, 49:19

Входит череп Командора.
Давид Самойлов



ИХ было двое. Вернее, сначала их не было вообще, как не было ни комнаты, ни доходного дома в пыльном розовом русте и осыпáвшемся гипсовом безе.

Дом был снесён в начале шестидесятых. В его призрачное тело въехал угол панельной девятиэтажки. Всё прочее оставалось пустым местом, растрескавшимся безлистными дворовыми деревьями. Но для тех двоих возможность комнаты продолжала существовать. По правде, комната была им не нужна, как не нужно было ни видеть, ни слышать друг друга. Но по долгу службы им часто приходилось обзаводиться зрением, слухом, голосом и подобиями необходимых для того вещей, и они привыкли к излишествам сего рода. Read more...Collapse )
ЧБ

Евгений Лапутин. Студия сна, или Стихи по-японски. - М.: Литтерра: Гелеос, 2005. - 432 с.

Это странная книга странного автора. Её можно либо превозносить как образчик тонкого, лукавого и порою резкого искусства. Либо ругать, как поделку вычурную, бездушную, порой отвратную. Ругать сложно, ибо её автор - известный пластический хирург Евгений Лапутин - погиб осенью минувшего года при невыясненных ещё обстоятельствах. Впечатление от первых страниц - автор взялся (и, наверное, не без насмешки) воспроизвести язык, интересы, логику Владимира Набокова и создать ещё один набоковский роман: "Так, об именах. Старшего, подчинившись скучным алфавитным правилам, назвали Артуром. Младшего, который родился семью минутами позже, следовало назвать Бенедиктом или Борисом, но к этим именам у всех нарекателей имелись претензии (как правило, сугубо личного характера), и поэтому, по инерции прокатившись и мимо следующей буквы, хотя она таила в себе многообещающего Владимира, остановились на близлежащей "Г". Младшего записали Германом..."

Затем, за двумя русскими (и не совсем русскими, прямо как сам Набоков) мальчиками-близнецами (родившимися, вдобавок, в некоей странной России, будто бы навеки застывшей то ли в 1913 годе, то ли просто в сердце Набокова) читателю предстают русские девочки-близнецы, привезённые в гумберто-гейзовскую Америку и ставшие Эммой и Ю. Правда, встретившийся сёстрам преподаватель Г.Умберт (их компатриот И.П.Дрёмов), незамедлительно кончает жизнь самоубийством, щёлкнув читателя по носу. И щелчков читателю будет отведено немало, и даже приступов тошноты и раздумий: откуда в набоковском романе столько физиологических и психопатологических подробностей, словно заимствованных из прозы Людмилы Улицкой и модерновой киностилизации Сергея Балабанова? И к чему эти стилизованные хокку-эпиграфы:

Из сердцевины пиона
Медленно выползает пчела…
О, с какой неохотой!

Ах, да! Это же не сам Набоков, а потому он вовсе не обязан оказаться только Набоковым! Иными словами, «к большому своему удивлению полковник Адлер вдруг выяснил, что Берлин портовым городом не является, а следом исчезала надежда выбраться отсюда по морю».

Впрочем, двумя парами замкнутых друг на друга близнецов дело тоже не ограничивается. У мальчиков есть отец, финансист Антон Львович Побережский (это он в дальнейшем превращается в полковника Адлера). Антон Львович тихо ненавидит сыновей, за то, что они, рождаясь, убили мать, и тоскует по своей утраченной Анабелле (эскизно намеченной с гумбертовской женопрезрительной насмешливостью). Он одержим идеей отыскать её двойника, и в своей страсти становится по-лужински юродиво-жуток. У девочек же появляется отчим – бывший русский подданный Адам Янович Пикус, очутившийся в Америке с ощущением цинциннатовской неловкости и подозрением, что по пути то ли его подменили, то ли он подменил собою кого-то. Наверное, кого-то из той же обоймы персонажей. Безумные отцы ещё столкнутся. А мальчики и девочки просто встретятся.

Всё это занимательно и выписано с немалым, вполне восточным, мастерством, без которого, к примеру, трудно заметить, что "единственное на всё небо облако вдруг истончилось и превратилось в иероглиф". Но чего-то не хватает. Наверное, христианского Бога, интуитивно намечавшегося в холодном набоковской искусстве в образах неуловимой гармонии, судного вихря, тоски с глубоко запрятанной надеждой. Моря в Берлине, как уже было сказано, не оказалось. «Правда, была какая-то река, но, судя по её незначительной ширине и маленьким лодкам, на которых всё больше сидели бледные парочки, трудно было предположить, что она вырывается на простор».

В любом случае, даже не будучи склонным к расшифровке облачных иероглифов и "геральдики запястных вен", наблюдательный читатель найдёт в книге Евгения Лапутина чистый размеренный слог и лишний повод для раздумий: каким оно должно быть и зачем оно вообще нужно, это искусство.