domety (domety) wrote,
domety
domety

Глава 2. Our Mutual Friend (2)



По дороге Инночка рассказывала, как ей сегодня приснился страшный сон про экзамены: её вызывают, а что отвечать, какой предмет - непонятно, все говорят разное, всех срезают, и будто бы она уже не в институте, а в школе, а тетрадка чужая и грязная... Ужас!.. Аргенид внимательно слушал.
Они зашли в подземный переход, ведущий к метро. Анджиевский остановился у газетного окошка и спросил, не осталось ли “Литературки”. Ему ответили, что вообще не бывает. Аргенид отметил про себя, что в заголовках выставленных газет четырежды встречается слово “педофилы”. Ещё запомнилось “...пропустила через мясорубку...”, “Динозавров погубил СПИД?” и “От кого беременна...”.
- Что такое “чупакабра”? - спросила Инночка, указывая на цветной заголовок “Чупакабра в черте Города” и на картинку с красноглазым зелёным страшилищем, которое зубами вцепилось в горло бультерьера, словно кошка, душащая крысу.
- Дрянь вроде текилы. Модный бред, заимствованный из латиноамериканского фольклора, - объяснил Аргенид. - Зелёная ночная зверюга с красными глазами. Пьёт кровь у скотины и плохо летает на кожистых крыльях. В принципе, это было бы даже интересно, если б не было мгновенно опошлено. Раньше мне самому хотелось разобраться, кого же всё-таки видел в тайге Арсеньев. Гигантского крылана? А теперь меня воротит уже от разговоров о Тунгусском метеорите и разгроме ордена тамплиеров. Захватают всё подряд грязными лапами! Сегодня в моде чупакабра, завтра - саблезубые кенгуру со сверчками-убийцами в сумках...
- Ещё были хищные тараканы... - сообщила Инночка и скорчила гримасу, обещавшую совсем неаппетитное продолжение.
- Аргенид! - раздался совсем рядом голос мягкий и мелодичный.
- Михаил Ярославич! - обрадованно вскрикнул Анджиевский, срывая шляпу перед высоким господином с седеющей бородкой, будто бы сошедшим в чвакающий слякотью переход с картины “Заседание Государственного Совета”. - Сударыня, перед вами замечательнейшая личность: Михаил Ярославич Вележский, советник Министерства иностранных дел.
Михаил Ярославич сменил приветственную улыбку на скептическую (надо сказать, что улыбка была для него естественным состоянием и, что бы ни делали его губы, она вечно сияла в глазах, порою предательски).
- Ты же знаешь, Аргенид, всё как у Шервинского: бывшей лейб, бывшей гвардии, бывшего полка...
- Зато он и поёт, как Шервинский, - утешил Инночку Анджиевский. - Кстати, согласно камбоджийской легенде, этот тот самый человек, в последний момент по-звонивший королю Нородому Сиануку и сказавший: “Бросайте всё к чёртовой матери и бегите!” ...А это - Инна.
- Ты решился? - вдруг невпопад брякнул Вележский, по-отечески обрадовавшись раньше времени.
- Ну да, решился проводить! По-моему, прелестная компания! - пресёк недоразумение Аргенид. - Что у вас дома?
- Пусто, - мрачно признался Вележский, задвинув улыбку в уголки глаз. - Тамарочка в больнице - нервы. Дети учатся. Вроде.
- Тамарочке давно следовало отдохнуть и подлечиться, а дети у вас хорошие - я в их возрасте тоже был балбесом, - Аргенид подлил усталому другу собственного оптимизма, и тот снова посветлел.
Анджиевский свободной рукою подхватил друга под локоть и предложил обоим компаньонам:
- А что если нам с Инночкой на часок зайти к вам, Михаил Ярославич?
- У меня в холодильнике тоже пусто, - предупредил Вележский, по-видимому склонный сегодня к меланхолии. - А так - хорошая идея. Спою вам что-нибудь...
- Это в пяти минутах отсюда, - пояснил Аргенид и пропустил в Инночкин локоть сонную тропическую волну, сразу отбившую у неё охоту возражать. - Михаил Ярославич так поёт, и дома у него такая славная акустика, что я готов довольствоваться одним его историческим чаем, отбитым у американских империалистов и французских колонизаторов...
Но в продуктовый они всё-таки завернули.

* * *


Вележский впустил Инночку и Аргенида в полуразрушенную ремонтом бар-скую квартиру и провёл в гостиную, завешанную ампирными ликами и уставленную азиатскими и африканскими статуэтками из кости, дерева, металла, камня и промежуточных элементов. Музейная мебель, будто осенними листьями, была засыпана рукописями, вырезками и визитными карточками.
На краю старинного овального стола, на свободном от мелкого сора местечке лежали скреплённые листы, и на верхнем было написано:

Sancta
Sancta
Sancta
Ruthenia


Следующий листок выбился из пачки на сторону, благодаря чему виднелось охвостье столбика:

Не распаляйся, как Манилов,
И, впав в мечтательный азарт,
Не тешься тем, что Ворошилов
И есть грядущий Бонапарт.

И всё исчислив и прикинув,
Не измышляй убогий план,
Согласно коему Литвинов
И есть грядущий Талейран.

Не мни, что завтра день настанет,
И грянет гром, и вспыхнет свет!
Весьма возможно, что и грянет…
Но, может статься, что и нет.
Дон-Аминадо


- Вы писатель? - восторженно спросила Инночка.
- Да, я не сумасшедший, - утвердительно ответил хозяин.
- Я же говорил, что Михаил Ярославич - исключительный человек, - заявил Анджиевский, по-свойски валясь в кресло. - Он мог бы десять раз стать доктором наук, но предпочитает быть самим собою.
- Я предпочитаю, чтобы меня хоть на часок оставляли по вечерам в покое, - сказал Вележский, выуживая из настольной россыпи какую-то рукопись. - Говорила же мама: иди в певцы. А я не послушался. То в журналистику меня заносило, то в дипломаты. Многия возможности - многия печали. Тридцать лет дипломатического стажа, из них двадцать в горячих точках. Я значительно старше, чем вы можете думать, - с надеждой в голосе уверил он Инночку. - Семья вот. Уже третья. Но я всегда выполнял свои обязательства. Возможно, я плохой дед, но я вполне порядочный отец, - тут он протянул рукопись Анджиевскому. - Статья о первом русском посольстве в Сиам. Денег, естественно, никаких. Разве только на проездной. Но какова вещь!
- Мило, - согласился Аргенид, мгновенно пролистав сочинение, писанное строгим, но невнятным почерком неизвестного классика. - Подлейте воды - потянет на кандидатскую.
- Да ну! - наплевательски махнул рукою хозяин, суя гостю раскрытый номер глянцевого журнала “Патесериз” (издательский дом Евгения Револьтовича Маузера). - Вы посмотрите, до чего додумались, живодёры! - выкрикнул Вележский, давясь едким репортёрским восторгом. - Костюм из каракульчи! Мужской! Знаешь, Аргенид, это мне напомнило...

...Пряча твёрдый рог в каракуль, некто в брюках из барана
Превращается в тирана на трибуне Мавзолея...


- безо всякого спросу завершил Аргенид. - Бывает, и Бродский на что-то сгодится...
- Кажется, этот Маузер - жуткий человек! - заметил из коридора Вележский, указующий Инночке путь на кухню. Было похоже, что Михаил Ярославич по-своему любит всё жуткое.
- У него странные взаимоотношения с Удодом, - отозвался из кресла Анджиевский. - Непонятно, что общего может быть у молибденового прагматика с явным шизофреником. Хотя шизофреник-то коммерчески успешен...

* * *


Вымыв руки во мраморном умывальнике, Аргенид извлёк из ванны - то ли генеральской, то ли вовсе старорежимной - единственное полотенце, сброшенное туда наглой сибирской кошкой, и громко продолжил, глядя в окно ванной комнаты на вечерний кудрявый купол Меншиковой башни:
- Странные дела творятся, господа! Мы ведь - именно мы, в Рутении! - стоим на пороге десятка научных революции... И всё это на хрен никому не нужно, не при девице было сказано. Сплошное бездиоксиновое мусоросжигание. Чёрт знает что такое! Сильные мира сего ведут себя, как испанские гранды эпохи Конкисты - в одну дырку золото втекает, в другую - вытекает. Для истории остаются только рваные брабантские кружева и рассохшаяся импортная мебель. Добро б они хоть чужих грабили! - Аргенид швырнул полотенце на прежнее место, чтобы не нарушать гармонии дома. - Так по большей части они со своими ископаемыми, деревом, рыбой решительно ничем не отличаются от мужичков, которые прут самоварное золото и скручивают рельсовые гайки на грузила!
Инночка и Вележский тем временем сервировали на кухонном столе что-то вроде позднего полдника. Кипяток лился в чайник, похожий на глобус планетки, сплошь поросшей бамбуком. Удобство и благосостояние астероида зиждилось на бамбуковых мостах и бамбуковых зонтиках. От хозяйского чая исходило благоухание всех рощ и садов, уместных в ориентальной поэзии и допустимых на шёлке.
- Скажу о том, в чём насколько-то разбираюсь, - хозяин с вазочкой для варенья в руках оборотился к садящемуся за стол Аргениду. - В нашей стране есть блистательные шансонье. А на правительственных концертах под бред, прежде несносный в провинциальном кафешантане, крутят голыми животами полуграмотные девочки, которым Слава Шекель внушил, что они много значат и обязаны быть притчей на устах у всех: “А мы такие залетели...”. Но разве в отношении науки проявляются иные вкусы и иная ответственность?
- Совершенно верное наблюдение, - согласился Аргенид. - В этом-то и заключается самая поразительная пакость. Чтобы хоть месячишко-другой поговорили об учёном, показали бы его несколько раз по телевизору, необходимо получить Нобелевскую премию за работу сорокалетней давности. Есть, правда, менее действенные способы: суд, пожар, голодовка, отъём помещения, убийство... Хоть помянут... А другим стоит издать глянцевую книжонку, достойную психиатрической экспертизы, или сделать заявление об открытии на Арбате города атлантов, уничтоженного Тунгусским метеоритом - и вот оно! Твоё имя тысячи раз упоминается в сети, твоё имя оттиснуто для вечности в подшивках центральных газет, в толпе всё чаще попадаются люди, почитающие твой бред за аксиому! Конечно, бывает по-разному, и сегодня можно быть просто тихим сумасшедшим. Но главным образом: глупости, невежеству, болезни - дорога, внимание, почёт. Знанию и труду - молчание. Что ж вы такие бедные, если вы такие умные? Кому нужен ваш прибор, если он не лечит ото всех болезней, включая заикание? Вот если б он у вас взорвался и полдома развалил... Кому нужна ваша марксистско-дарвинистская биология? Обезьяну выду-мали? Всех нас хотите отравить сушёными генами крокодила, чтоб дети наши по-зеленели? Вы нам лучше расскажите страшную сказку про вирус. Или спойте песенку про клонов: “Старый клон, старый клон...”.
- “Старый клон стучит в стекло...” - подхватил Вележский.
Инночку, и без того развеселённую мрачными шутками темпераментного оратора, вдруг разобрало смехом, она покачнулась на стуле и схватила Аргенида за рукав.
- И так будет до тех пор, покуда мы кишкой последнего реформатора не удавим последнего “нового русского”! - прогремел Вележский, ставший похожим одновременно на апокалиптического всадника и на коня оного.
Инночка поперхнулась, а Анджиевский, бросив на душевно вздыбленного дипломата свирепый взгляд, быстро сделикатничал:
- Прошу прощения, сударыня! Я должен был вас предупредить, что Михаил Ярославич как штатский бывает порою чрезвычайно резок в суждениях.
Вележский извинился и предложил переместиться в гостиную, к пианино:
- Я соскучился по хорошей публике. Стыдно говорить, где и ради чего мне приходится петь в последнее время... Хотя, конечно, лучше петь под своим именем, чем писать книги по геополитике, которые потом выйдут под именем Штрейкбрехера, исковерканные редактурой его придурков, - сам он собственные сочинения даже не читает. Но публика - как обидно! Эти люди решительно ничего не понимают...

Гремят-гудят джаз-баны,
И злые обезьяны
Мне скалят искалеченные рты...


Они даже ничего не принимают на свой счёт... Просто жрут и не слушают... Да что говорить...

А когда настанет утро, я бреду бульваром сонным,
Где в испуге даже дети убегают от меня.
Я усталый, старый клоун, я машу мечом картонным,
И в лучах моей короны умирает светоч дня...


* * *
Перед тем, как уйти вместе с Анджиевским, Инночка стыдливо скрылась в малом помещении, таком узком и высоком, так похожем на колодец, что с непривычки у неё захватило дух.



Хозяин же тихо высказал Анджиевскому:
- Ты ко мне приводишь уже пятую. Что ты с ними делаешь?
- Вожу в гости к вам, - честно ответил Аргенид.
- Ты ещё чуднéе меня, - признал Вележский.

* * *
С тортом было покончено.
- Возьмите с собой! - не попуская обжалованья, советовал Евгений Маркеллович, покуда завязывал коробку с кусками агара и “птичьего молока”.
Академик прекратил сопротивление и принял гостинцы.
Скопин и Кругляков засобирались.
- Нас не любят, - открывая в приёмной гардероб, Скопин перешёл с деловых вопросов на общечеловеческие. - О нас распространяют глупейшие сплетни. Чем я занимаюсь? Что я расхлёбываю? Безнаказанное мошенничество, торжествующее невежество, воинствующее помешательство. Мутноглазые психопаты, которые на удивление ловко считают чужие деньги. Временами я чувствую себя ассенизатором.
Академик принял пальто из рук хозяина и сочувственно кивнул.
- Кругом разруха, руины, самое невероятное вырождение, - продолжал Скопин, одеваясь. - Знаете такой средневеково-европейский живописный сюжет? Очень известный, его, кажется, даже в учебниках истории воспроизводят. Священнослужители обороняют затворившийся в церкви христианский мир от грехов - блудниц-искусительниц - и от еретиков с завязанными глазами. Сдаётся мне, уважаемый Эдуард Павлович, мы сейчас в положении сих благочестивых католиков. Только обороняется нами петровская Кунсткамера, откуда есть пошла наша наука, дотянувшаяся Бог знает до каких пределов, хотя с Богом у неё были многие неполадки. А посему я, Скопин, потомственный учёный, едва не ставший потомственным военным, буду стоять на посту, куда сам себя поставил, дабы оборонять нашу крепость от полчищ слепцов и от бесов, кои научают убогих, по-древнерусски выражаясь, блядствовать умом...
Гость уставился потрясённо, в холодной жути, на репродукцию гравюры, лишь сейчас им замеченную. Там тоже была церковь, обнесённая могучей крепостной стеной аббатства. Но оборону держали уже не столько монахи с кирпичами молитвенников и епископы с закрученными, как усики гороха, посохами, сколько реющие в бой отчаянно бронированные позднеготические рыцари, верхом на кованых конях и с частым гребешком толстых копий. На них ползли уже не обольстительные суккубы в липнущих рубашках и со шнуровками между грудей, а бесы в своём натуральном, босховском обличии.
По соседству, наискосок от репродукции висела хромированная пластина в деревянной рамке. В последнее время такие часто попадались в начальственных кабинетах. Обыкновенно по металлу шла глубокая золотая надпись: “Dura lex, sed lex”. Но эта чёрная надпись точно дополняла гравюру:

Terra omnis daemonibus plena est. Ioannes Trithemius
Вся земля преисполнена демонов. Иоанн Тритемий


В приёмной зазвонил телефон. Скопин поднял трубку.
Это был Ройтберг, директор ЦНИИ БРОНа, оборонного института, по наивности запутавшегося в статусах, долгах и тяжбах.
- Евгений Маркеллович, помогите! - почти что выкрикнул Ройтберг. - Простите, здравствуйте, конечно... - он задыхался.
- Здравствуйте, Рем Давидович, - ответствовал Скопин, догадываясь, в чём дело. - Институт тронули? Приставы?
- Да, да! - снова крикнул Ройтберг (к счастью, слышно было плохо), но тут же прибавил: - Какие, к дьяволу, приставы! Ещё скажите, жандармы! Ой, простите, Евгений Маркеллович! Нервы...
- Понимаю, понимаю, - сухо ответил Скопин. - Что, “Рутприбормехмедрыбэкспорт”?
- Ну да, бандиты апельсиновские. Человек сорок. И зачем ей столько охраны? На большой дороге, что ли, подрабатывает?
- Она во многих местах подрабатывала, - согласился Евгений Маркеллович. - Что, по окончании рабочего дня нагрянули, выкинули к чертям пост и теперь вышвыривают оборудование?
- Точно... Что ж делать, Евгений Маркеллович? Наши прибежали, теперь в сугробах роются, вещи в кучи сгребают, сидят на них, как погорельцы. А эти скоро до третьего этажа доберутся...
Евгений Маркеллович сообразил, что его лаборанты, даже если немедленно до них дозвониться, до ЦНИИ БРОНа доберутся, пожалуй, на полчаса позже, чем хотелось бы, а встревать во спор хозяйствующих субъектов одному, без огневой поддержки - совершенно не улыбалось... Но делать было нечего. Назвался груздем...
- Сейчас буду, - твёрдо ответил Скопин. - По дороге постараюсь дозвониться до Арефьева. Ждите, Рем Давидович! - он повесил трубку, и прибавил, уже обращаясь к воображаемому генералу Арефьеву: - Ну, Леонид Максимыч, не выдай!
Выпустив гостя из приёмной и глянув на фотографию пастельно-изумрудной Кунсткамеры, великий инквизитор выбежал вон.



ПРИЛОЖЕНИЕ

Генералу армии Б.К.Дорфянникову
Копия – генерал-полковнику Д.У.Белкину

Ave, Caesar!
Настоятельно рекомендую немедленно провести изъятие документов по делу А.И.Гонорьева.
Не менее настоятельно рекомендую Валентина Алексеевича в известность не ставить.
Майор Фламмешверт

Резолюция (на экз. 1): Передать лично в руки Валентину Алексеевичу.
Б.Дорфянников.

Резолюция (на экз. 2): Передать лично в руки Аркадию Иннокентьевичу.
Д.Белкин.


Пролог. Сделка на балу (1).
Пролог. Сделка на балу (2).
Пролог. Сделка на балу (3).
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЭЛЕМЕНТЫ.
Глава 1. Конференция (1).
Глава 1. Конференция (2).
Глава 2. Our Mutual Friend (1).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments