domety (domety) wrote,
domety
domety

Categories:

Пролог. Сделка на балу (2)



Президент “Экзелянсбанка” Александр Александрович Гондольер всхлипнул, аккуратно ударился лбом о стол и забился в истерике. Потом он поднял голову, промокнул сухие глаза носовым платочком ослепительной гаммы, после чего треснувшим голосом попросил начальника службы охраны повторить последнюю часть. Старый специалист, отставной генерал-полковник госбезопасности Чуков потыкал болезненно-суставчатыми пальцами в пупырышки на непривычном магнитофончике. Магнитофончик пожужжал в несколько отрывистых приёмов, точно сносимая порывами ветра пчела, и в дожевском кабинете, декорированном огромными “Страстями св. Себастьяна” (масло, подлинник, “Дерби”) и золочёными часами “Охотник с гепардом” (подделка под Эрмитаж), в самом нутре “Экзелянсбанка” раздался бесконечно ненавистный Александру Александровичу голос Евгения Револьтовича Маузера:

- В общем, неприятностями на ближайший год мы Гондольера обеспечили. Будет знать, как перекупать концерты.
- Ага, растудыть... - с дежурной вежливостью согласился некто также очень знакомый.
- Он у меня картины продавать будет! - азартно продолжал Маузер. - Антикварный рынок рухнет!
- Ага, рухнет, вошь эбенова... - второй без особого энтузиазма согласился с уверен-ностью Евгения Револьтовича.
- Я скуплю всё! - слово “всё” было произнесено с совершенно детским смаком. - А потом выберу самую фекалистую и пошлю ему в семи слоях разноцветной бумаги с бантиками. Есть у него одна совершенно дерьмовая простыня с фруктами, похожими на попугаев, и с попугаями, похожими на фрукты. Он считает, что это какой-то голландец, семнадцатый век. А я-то знаю, что это художник Петербуржского ботанического сада сляпал в порядке халтуры уже при жизни Карла Маркса и Фридриха Энгельса.
- Ага, едрёна бомба... - вяло подтвердил своё внимание второй.
Из магнитофона послышалось просветлённое ржание Маузера.
- Мы его вкатаем в навоз! Мы его, так его мать, отдадим на съедение Шиннику. “Ты меня породил, я тебя и съем!” Шинник как-то высказывался, что “Серебряная форель” - не премия, а плата за работу натурой: дерьмовый сувенир с копеечной сдачей.
- В это... в “Мементо мори” можно стукнуть, - предложил второй.
- “Мементо мори” - само собой. Но по морде лично от Шинника - это будет для Гондольера тяжёлым ударом ниже пояса.
Маузер восторженно разъикался.
- Ну, покедова, прокуратор Иудеи!
- Кругом одни иудеи да иуды, блямс! - согласился второй.
Магнитофон смолк.

Чуков с интересом наблюдал за мимическими и цветовыми переменами хозяина. Наконец, Александр Александрович судорожно втянул в себя надушенный воздух, громко пискнул и разрыдался в голос:
- Ооо-уау! - пронзительно скулил Гондольер, биясь на столе и загребая холёными слабыми руками бумаги и безделушки. - Меня! Мецената! По какой-то завхозовской статье!.. Уничтожу!!
- Меценат! Ресурсы надо было наращивать! - рубанул Чуков и сам испугался своей дотоле неслыханной дерзости.
Гондольер не заметил бунта на корабле. Он ещё немного повыл, постонал, своротил уйму барахла на пол, случайно похоронив под завалом свой носовой гобелен. Подобно раненому всаднику, с последним усилием оторвавшему себя от конской шеи, отлепился от стола и откинулся на спинку кресла. Мотнув головой сразу во все стороны света, вырвал из нагрудного кармана шёлковый платок, похожий на метановое пламя, и швырнул им в святого Себастьяна.
- Где Адамов? - спросил Гондольер, промокая нежно-розовым галстуком настоящие слёзы.
- Чёрт его знает... - ответил Чуков. - Или в Думе, или шляется где-нибудь. Или, как это, по-вашему, тусуется. В любом случае, он уже не ваш. Наверняка уже ищет нового хозяина.
- Ссс-щщщ!.. - зашипел Гондольер.
- А что вы возмущаетесь? - спросил отставник, вновь выказав наглость, Гондольеру до сего дня неведомую. - Деньги счёт любят, а люди - проработку. Деньги вы считать уже разучились, людей распустили до неприличия, хотя вашим клоунам и прежде ни один нормальный человек руки не подавал.
Гондольер, очевидно, был уже готов к любой критике, вплоть до обливания минералкой и прямых побоев. Однако последнее замечание всё же уязвило его чрезмерно:
- Это мадам Коган по-вашему клоунесса? Да она мученица! - запальчиво воскликнул мокролицый, раскрасневшийся банкир и слабо стукнул по столу неправильно сжатыми кулаками.
Генерал презрительно хмыкнул:
- Знаете, Александр Александрович, как в старину медведей от борти отваживали? Ну, от лесного пчельника в дупле? Повесят под бортью на дерево дрын. Медведь на дерево лезет - башкой стукается. Толкает лапой - дрын его снова стукает. Толкает сильнее - дрын его вниз и сшибает. Если медведь особо упрямый, снова лезет и снова толкает. Иной толкнёт так, что башка вдребезги. Лазить с умом надо. Умный сорок раз одним макаром по башке не получит.
- Всё равно, - всхлипнул Гондольер и вытер нос галстуком. - Не смейте говорить о ней плохо. Она страдала за свободных и просвещённых людей - таких, как я. Нужно будет срочно вытащить её. Хотя бы на “Свободу”.
- А в другое место по нынешним временам её и не пустят, - брезгливо сказал Чуков и тихо прибавил: - И слава Богу!


* * *
О, сколько же в этом было неземного великолепия! В руках музыкантов истерично завывали хрустально-прозрачные скрипки из неведомо какого стеклянного сплава. Не по-европейски (а может, и по-староевропейски) щёлкали струны бордовых и чёрных овальных гитар с фигурными прорезями. Тропическими птицами переливчато свиристели тяжёлые флейты со многими ответвлениями, похожие на обугленные колоски полевых трав. И тропическими же птицами смотрелись пары в безумно, анахронично ярких костюмах, каких более нигде на Земле не носят почтенные кавалеры, а сколь-нибудь почтенные дамы позволяют себе что-либо подобное разве только на сцене.

Двойная змея танцоров обвивалась вокруг резных колонн, в движении отстраняя разнооттеночные клубы кисловато-свежего, пахнущего плодами дыма, спиралями рождавшегося из пудовых серебряных кадильниц. Из невероятных кружевных воротников, из крахмальных ажурных пластин (вроде плетёнок тончайших белых кораллов) – произрастали бархатные маски, полностью скрывавшие голову и шею. Маски венчались пернатыми беретами и шляпами с полями, изогнутыми то так, то эдак, с меховыми опушками, самоцветными брошами, с кокардами из галунного жгута. Из масок вместо глаз смотрели сплошные линзы под цвет бархата. Обтянутые цветными лосинами колени чуть подрагивали от напряжения, порождённого высшей степенью гордости за всё великолепие, за дивный миг, который уже не удастся повторить, как не повторится леденцовый узор в калей-доскопе.

Под бойкий стук собственных каблуков миновал анфиладу всех цветов винного спектра и вошёл в сахарно-белый зал некто в чёрном. Его костюм из бархата и выпуклой кожи походил не то на рыцарский доспех, не то на покровы насекомого. Меж грудных пластин – серебряный месяц с тремя рубиновыми каплями. Голова – чёрная пёсья маска с двумя ýгольными линзами – была увенчана цилиндриком испанского гранда. На боку – серебряный топорик.
- Bon soir, Nicolas! – скрипнула старая маска в розовой ерунде с воланами.
Чёрный расправил плечи, тряхнул лукавым белым султанчиком и ответствовал:
- Добрый вечер, сударыня! Вы обознались: я – полковник Лизиазир Дзукерман, на-чальник Сиропузинско-Соацерского узла жизнеобеспечения.
Дабы польстить бравому молодому человеку, тётушка в розовом нарочито присела и всплеснула поросячьими перчатками:
- И как вам не страшно там, наверху?
Немолодой полковник подыграл её старческой импровизации – щёлкнул каблуками и дурашливо гаркнул:
- Служба такая!

Тётушка задумалась, накренив кругленькую головку в канотье с плодово-ягодным натюрмортом, а полковник быстро углубился в зал. Из-за витой, как нарвалов бивень, колонны вышел кто-то в парче «мокрый асфальт» и с отделкой цвета стоп-сигналов, лучащихся в дождевой мге.
- Здравствуйте, Лизиазир Иванович! – вкрадчиво протянул парчовый, тряхнув кро-вавыми страусовыми перьями.
- Здравствуйте, Мстислав Сергеевич, - по-подчинённому сухо ответил полковник.
Мстислав Сергеевич Гор, вице-президент Коллегии внешних сношений, невидимо улыбнулся под блестящей графитовой маской и лёгким прикосновением алой перчатки ув-лёк полковника за собой:
- Лизиазир, у нас замечательные гости. Вы присутствуете при начале удивительных событий. Битва за Старую Соацеру, не говоря уже об операции «Лава в разломе» – игра в подкидного дурака в сравнении с нашей милой авантюрой. Естественно, я ни во что не мог бы вас посвятить, если бы вы не оказались на переднем крае…
Дзукерман остановился и уставился на Гора:
- На каком ещё переднем крае, Мстислав Сергеевич? Учтите, молодой человек, я своё по передним краям уже отползал. Хватит с меня душегубки под Гималаями. На кой чёрт нам сдался этот четырнадцатый сектор? Поморили селенитов, как тараканов, и довольны? Они ещё отыграются – пройдёт несколько лет, и безо всякого повода такого газу напустят, что вся Соацера будет просить политического убежища у Крахоборского сельсовета. Впрочем, вы с Тускубом будете строить новые планы, сидя на чемоданах в каком-нибудь «Мариотте» или «Ритце».
- Лизиазир Иваныч, дорогой! – извинительно ссутулился Гор. – Никакой войны! Никаких селенитов! В том-то и дело, что всё будет предельно чисто, а доход – сто тысяч процентов, если не миллион. Селениты будут нас беспокоить не больше, чем людей беспокоят крысы. Мы вообще выйдем на иной уровень – в прямом и переносном смысле. Пора выбираться из подполья, понимаете?
- Кажется, понимаю, - ответил Дзукерман – его султанчик задрожал мелким озно-бом. – Новый Исход? Это же тектонический сдвиг!

Гор добродушно усмехнулся:
- Лизиазир, вы не знаете конъюнктуры! Как говорится, намедни было рано, а сегодня – в самую тютельку! Тут такие фрукты дозрели – рви голыми руками! Мы с Ихой разработали замечательный план – Розенштейнбергис лопнул бы от зависти, если бы смог его расчухать своими старческими мозгами, склеротический параноик. Тускуб уже сейчас, предвкушая, пришёл в такой восторг, что просто подыхает от своего нервного дерматита – вы же знаете, ему нельзя злиться, а тут такой азарт! Как они там наверху обходятся без масок? А если на официальном лице лица нет? если министр, а то и глава государства едва таскает ноги, будучи зелёного цвета или в трупных пятнах? Демократия демократией, но зачем вынуждать людей, и без того придавленных бременем ответственности, носить клерковскую униформу и постоянно пялиться в камеру? Женщины ещё могут себе что-то позволить, но мужчины…
- С нашей точки зрения – мрак. Полная деградация, – согласился полковник и рукою в чёрном бархате ласково погладил лезвие топорика.
- Мы – существа чопорные, но экстравагантные, – гордо подытожил Мстислав Сер-геевич. – Воображение у нас работает. Интрига наверху и интрига у нас – это как партия в домино после бани и партия в вист за полудюжиной птитлигуанского.
- Полдюжины – это много. По полторы бутылки… – заметил Дзукерман.
Плюмаж Гора заколыхался:
- Для вас – много, для Ихи – мало, для меня – в самый раз. Интрига – это всегда чуть-чуть загул. Разведка – это всегда чуть-чуть разврат… Кстати, Лизиазир, почему вы так и не поздравили меня с повышением?
- А вас уже прямо дотуда? - удивился Дзукерман. - Странно, а чем же они собираются вознаградить вас, когда операция будет завершена?
Мстислав Сергеевич был очень весел:
- Я работаю не за чины, а за идею. Дайте мне идею! Подыхаю. Скука.
- Вы же нашли…
- На сегодня – нашёл. А чем я буду заниматься завтра?
- Мстислав, можно тебя попросить? – по-свойски склонился к нему Лизиазир, чуждый полосканию бытийных вопросов. – Похлопочи за Тсалала, чтó тебе стоит – сам же всё решаешь. Не потому что он мой родственник, а потому что человек способный.
Мстислав Сергеевич с пониманием кивнул:
- Уж он-то – точно не человек. Но способный, верно. И родственник наш общий, да упокоится её небезгрешная душа... Хорошо: Тсалалу – одну бриллиантовую полоску. Как в лавке… Когда ж вы за себя попросите, Лизиазир Иваныч? Не надоело вам сидеть на узле жизнеобеспечения вечным полковником?
Лизиазир в знак родственного благодарства потрепал пышный горовский буф и проговорил – в силу обычной деликатности, смущённо:
- Лучше быть вечным полковником, чем бренным комиссаром…
- Лучше один раз напиться живой крови! – рассмеялся Мстислав Сергеевич.
Ароматный туман разошёлся, засосанный чуть ли не теми же кадильницами. Публика в пантомимическом благоговении вперила стеклянные взоры в хозяина торжества – на вершину беломраморной лестницы, похожей на клавиши слоновой кости.
- Глыба! Айсберг! Любому «Титанику», любому ледоколу крышка! – с удовольствием произнёс Гор.

Наверху, перед раскрытыми золочёно-белыми дверьми, ведущими во внутренние покои, в деревянном конструктивистском кресле помещалась массивная чёрная с золотом фигура. Она сутулилась в угловатое пятно вроде блестящей ýгольной глыбы.

По сторонам от чёрно-золотого на простых стульях сидели ещё двое – серый и бурый грифы.



Пролог. Сделка на балу (1).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments