August 29th, 2011

ЧБ

Из "Падения Кунсткамеры"

(Начало эпизода здесь).

Обхватив колени, Гелле мрачно воззрел на современную литературу. Том Парадизова и том Остроготова, судя по этому взгляду, не имели права на существование. Спасал их лишь долг возвратить книги хозяину, никогда не забывавшийся Генрихом. В отношении хозяйских книг Гелле был обязателен, в отношении бесхозных – жаден и вороват, а свои порою терял, всучивая кому-нибудь, чтобы поделиться острым впечатлением – кто-нибудь оказывался равнодушен к прекрасному и безответствен к чужому.

- Ну, и зачем жить? – спросил Гелле Мариночку, вычищавшую пыль из деревянных складок пухлого путто.
Мариночке не нужно было объяснять сути конфликта Гелле с национальным бытием, переставшим рождать бессмертное, и ответ у неё давно имелся:
- Слушай, я же не гружу тебе мозг, выясняя, зачем жить мне?
- Я спрашиваю не о себе.
- Каждый, кто спрашивает об этом, думает о себе. Другие знают достаточно, чтобы не спрашивать и не создавать грузилова.
- Они не знают! – яростно не согласился Гелле. – Настолько не знают, что даже не задумываются.
- А другие не знают настолько, что задумываются. Найди десять отличий!
Гелле спустил ноги с софы и драматически уставился на Мариночку из чёрных кудрей:
- Ты могла бы стать выдающимся учёным.
- А вместо этого вытираю пыль, варю тебе макароны и бегаю то с Дининым животом, то со своим, ну там и деньги зарабатываю?
- Это прекрасно. Но выдающимся учёным ты не стала, потому что в нашей стране это потеряло смысл.
- А в каком смысле выдающимся? – бесстрастно спросила Мариночка, полируя торчащий из стены сук – насест орла, добытого то ли дедом на охоте, то ли отцом на факультете. – Из кого выдаваться? Всё, что могла бы открыть я, открыл Вася. А что без лавэ не могли бы открыть ни я, ни Вася, открыл Бобби. Митохондрия, жаба, даром не препарируется.
- Тебе это не оскорбительно?
- Мне жалко Васю, он переживает. Но, в конце концов, мы можем плясать от того, что открыл Бобби, тупо сделать сиквел. Нам же меньше париться. Научное знание объективно. Никуда оно от нас не денется. И неважно, откуда ты скачиваешь файл, главное, что он бесплатный.
- А если платный?
- Если платный, можно и хакнуть, чтобы не жались. А всё неоткрытое мною откроют другие люди. Я ж даже не палеонтолог. Тогда бы я, конечно, могла ухватить последний отпечаток подкововидной щиторылки, прежде чем его расхреначат в щебёнку.
- Но в твоих работах могло найтись какое-нибудь особое, – Гелле подыскал подходящее слово, – прозрительное сочетание фраз.
- Трепология – это уже по твоей части, – Мариночка протёрла эмалевую лысину бюсту неизвестного, которого звали Неизвестным Плинием либо Плинием Ветхим.

Гелле остался не удовлетворён. Он любил неврастенически всё, что способно пережить человека. Любовь эта обострялась в минуты воспоминания о смерти. Говорить о вечности Гелле находил смешным. Понятно, что вечности нет, и пространство бытия когда-нибудь свернётся, уже никем не осознаваемое. Но можно же было оставить хотя бы временный след, и Гелле иногда размышлял о том, как нелепы и жалки люди, на это неспособные, тогда как всякий способный недосягаемо подымается над ними, как ни жалок сам. Людям, внушавшим симпатию и вместе с нею боль за свою бренность, Гелле советовал хотя бы записывать жизнь. «Алмазный мой венец» доводил его до экстаза. Но чаще упоения Гелле пронзала боль, что люди, подобно римлянам, утратили умение писать по-русски или складывать в камне вещи, превозмогающие время, и в умирающем Городе не было больше никакого художника и никакого художества. Поэтому сердце Генриха наполнила боязливым восторгом новость о том, что возможны перемены.