July 9th, 2011

Красная площадь

Из "Падения Кунсткамеры"

В статье говорилось, что так называемая «традиционная история» стремительно теряет авторитет. Её расшатывают нападки деятелей науки и культуры, начиная с Неверенко и Формовского и кончая трудносовместимыми, но искренними Парадизовым, Остроготовым и Геваркяном. Очевидно, что «традиционная история» никого не устраивает, а история, которая никого не устраивает, не может быть верной. «Невозможно бесконечно долго обманывать всех и каждого», – заключала вникнувшая журналистка.

С тем, что Парадизов, Остроготов и Геваркян трудносовместимы, Скопин согласиться не мог. На телевидении они совмещались безукоризненно, и если на экране появлялся Парадизов, то рыпался на него либо Ждан Остроготов, либо Честертон Геваркян. Если же кто-то являлся в гордом одиночестве, то другой оказывался занятым на ином канале.

- А это что? – Евгений Маркеллович поднял с полу бесплатный полурекламный листок со знакомой физиономией.

«Не будем баранами», – призывал молодой упитанный колумнист Михаил Верный, он же Ломоглазов. Миша Верный-Ломоглазов размышлял о том, что история – циничное разводилово, изживающее себя как жанр: «Сто лет назад сочиняли историю. Теперь пишут иронические детективы и сценарии сериалов, а рейтинги падают. Александр Македонский – такой же слитый бренд, как политрук Данила. Мы не можем сказать, что Александр Невский не сдемокрачен с Александра Македонского, как политрук Данила с Александра Матросова или матроса Ивана Никулина. И нам неважно. Рейтинг билоу зироу». Миша выражал уверенность, что мыслящие люди скоро перестанут смотреть тупые ситкомы и верить в историю.

- Матроса Ивана Никулина знает, сукин сын… – пробурчал Скопин, прижимая газету крышкой сканера. – Получается, что скрытая пропаганда «чистой хронологии» ведётся уже несколько месяцев с какой-то невероятной плотностью. Каковы мотивы, Леонид Максимыч?

Отсутствовавший генерал Арефьев Скопина, разумеется, не слышал, но Евгению Маркелловичу нужно было уместить в голове никак не желавшие укладываться факты. Резоннее всего было предположить, что Неверенко и Формовский нашли могучего издателя, чьи агенты в совершенстве владеют всеми приёмами продвижения продукта и в средствах не ограничены.

- Только фурора вокруг «чистой хронологии» нам не хватало! – зло произнёс Евгений Маркеллович, набирая в поиске «фальшивая история». – И так неизвестно куда катимся!

К изумлению Скопина, историк Цынцынатов – кажется, даже настоящий историк, так много боровшийся в прессе с делателями фальшивой истории, фашистскими недобитками и ливонскими прихвостнями, сам покаялся в потворстве романовскому обману. Вернее… Да куда ж его понесло!

- С катушек слетел… – констатировал Евгений Маркеллович.
- Честное слово, магнитофон починю! – пообещал Коля, не ждавший, что его тайные опыты с архаической техникой уже разоблачены.
- Коля, отдай мою горелку! – призвала вошедшая в комнату Юлия.
- Юлия, Цынцынатов тоже сошёл с ума! – сообщил Скопин.
- Жалко, – она заглянула в монитор. – Красивый молодой малый. С принципами.
- Насчёт принципов сомневаюсь, но человек теперь обещает раскрыть всю правду о цезаристско-романовском делании фальшивой истории.
- Who is Mr. Romanov? – от Юлии пахло корицей.
- Филарет, Михаил, Алексей и прочие аспиды. Парень в чистохронологи записался. Была всемирная русская Империя, называлась Орда. Всякие нехорошие люди, большей частью именующие себя европейцами, подняли мятеж, в несколько заходов истребили ордынцев, оставшихся загнали за Можай, посадили им на шею немцев Романовых, стравили с братьями-казаками из южной Атаманской империи…
- Да, слыхала… Что-то мне эта версия напоминает...
- Не напоминала бы – не так покупали бы. Но гляди, куда парня дальше понесло. Он толсто намекает, что нынешнее правительство продолжает политику – читаю: «колониальных ставленников Романовых, наёмными легионами уничтожавших казачьи=ордынские свободы на Дону и Волге, в Сибири, в Русской Америке». Грозится, если не убьют, рассказать всю правду о мастерских, где фабрикуются исторические источники.
- Постановление о кукурузе, рассказы о Ленине?
- Думаю, более раннего времени. Разумеется, в Рутении, попранной царизмом и цезаризмом, труба всегда была пониже и дым пожиже – не чета какой-нибудь парижской Школе Хартий или Библиотеке Конгресса США, – рассудил Скопин. – То есть дыма, конечно, было достаточно, покуда находилось, что жечь. Но это сделали ещё при Романовых. А фальшивая история Рутении, если сравнивать с английской или немецкой и должна быть неинтересной, без картинок. Послушаешь Цынцынатова, когда он был ещё в себе, так челюсти от скуки сводит: из первобытного хаоса возник Сталин и слепил из камня трубку... Поневоле веришь, что правы даже не Формовский с Неверенко, а Кудесник – это чудила, утверждающий, что Город построили в ХХ веке большевики, а до них непроницаемая тьма, предел оптики.
- Может, это весенняя депрессия? – предположила Юлия.
- Когда такой человек рубит себе бумажник по живому, это не депрессия, а кое-что похуже… – печально заключил Скопин. – Позвоню Аркадченко, сделаем телевизионное расследование. Что-то сходят все с ума по «чистой хронологии».
- Чистого захотелось, – Юлия ушла с горелкой в руке.
Красная площадь

Из "Падения Кунсткамеры"

Лидер так и не отросшего Молодёжного крыла развалившейся Ультрамариновой партии, бывший солист распердевшейся группы «Дурь» и бывший гитарист крякнувшей группы «Топор в спине», всегда готовый мочить фашизюг и коммуняк, показать фак цезаристам, продвинуться сам и продвинуть другого Костян «Бомбюк» Ширков почуял, что скоро его способности будут востребованы. У Ширкова руки были хоть и обкусаны до омерзения и довольно кривы в непритязательном быту, но в одном деле могли сойти за золото высшей пробы. Костяна в детстве неизгладимо впечатлили заковыристые механизмы, изображённые в нескольких мультфильмах. Эти сложные системы, большей частью членовредительского назначения, были, как выяснилось опытным путём, неосуществимы практически. Зато весёлые картинки безобидного членовредительства вывели Ширкова на кривую стёжку собственного творчества.

В седьмом классе Ширков прошёл психологическое тестирование у школьной психологички (очкастой, но развязной фейковой блондинки с манерами развратной студентки-отличницы) и стал определять себя как "бунтаря", "неформального лидера" и "героя-любовника". В шестом классе он выписал из книжки "Золотые слова миллениума" смелую фразу: "Если тебе дают линованную бумагу, пиши поперёк" (и ещё несколько ценных мыслей). А в пятом, сконструировав грубый, но безотказный часовой механизм, вонзающий снизу в стул иголку, Ширков не стал применять его старомодно против учителей и сразу палиться, но соединил с селитренной бомбочкой. Первым образцом, скуля, кряхча и бурля животом от упоительной жути, он взорвал почтовый ящик собственной квартиры. После чего, миниатюризировав устройство, чтоб оно проходило в щель, подрывал соседские ящики, оказией чуть не лишил соседку слуха, другую напугал до полусмерти, а её собаку – до лужи в подъезде, но ни застигнут, ни вычислен так и не был.

Освоив производство полноценного Шварцева праха, Ширков объявил войну злобно-слащавой учительнице начальных классов, под чьим руководством оттрубил три года. Воспользовавшись уроком физкультуры, когда первоклассники катались во дворе на лыжах и просто так, а жаба перетирала их недостатки в жабьем кругу, Ширков пробрался в незапертый ради уборщицы класс и выкрал жёлтый том древней "Детской энциклопедии". Дома он, освоивший для такого дела столь же древний лобзик и попортивший для тренировки (и просто в предвкушении) немало книг, просверлил страницы, выпилил из энциклопедии сердцевину, оставив под обложкой лишь узкую рамку. В образовавшуюся пустóту лёг увесистый пакетик пороха с часовым детонатором, после каждого спуска чиркавшим спичками. Чтоб избежать осечек, в елозящий по полке курок вставлялось по три спички разом. Ширков исчиркал на испытаниях пару коробков, получил по шее от матери за пропахшую гарью квартиру, испортил большую спичечную коробку, чтобы вырезать из её шер-шавого бока лучшую запальную поверхность, получил и за это по шее, истратил карманные деньги на коробку больших растопочных спичек, подогнал под них курок, испытал все, кроме последних трёх, отдал пустой короб матери, за что был прощён и с нетерпением стал дожидаться часа "П".

Через неделю после похищения энциклопедии Ширков с рюкзаком за плечами попытался прошмыгнуть в жабин класс, но упёрся в запертую дверь - то ли уборка в кабинете необязательно приходилась на сдвоенный урок физкультуры, то ли пропавший из серёдки том сделал жабу осмотрительнее (последний надо было брать! заодно, глядишь, отвалило бы стенку шкафа!). Пришлось дождаться, когда у перваков закончатся уроки, а потом ещё выглядывать из-за угла и бегать мимо кабинета, чтоб не упустить копающуюся жабу. Положение осложнялось тем, что у мелких было ерундовых четыре урока, а Ширкову надо было идти на пятый, на дебильную информатику. Один раз ему пришлось шарахнуться вверх по лестнице от самой директорши Раисы. Когда опасность миновала, перваковый жабий кабинет оказался пуст и с распахнутой дверью. Ширков шмыгнул внутрь, вытряхнулся из рюкзака и стал доставать книгу. Тут послышались шаги. Пришлось нырнуть под стол и трястись от мысли о том, что простое засекание поставит крест на крутейшей штуке, пускай дура жаба ничего не поймёт. Однако жаба, не переступая порога, закрыла дверь и лязгнула ключом. Ширков остался заперт в кабинете на втором этаже.

Другой бы обделался, но Ширков, проведя с самим собой военный совет, сообразил, что нужно делать. Он дождался ранней темноты и безлюдья во дворе, завёл механизм, поставил книгу на полку и с рюкзаком на спине выпрыгнул из форточки в сугроб. Хромая из-за разбитой о ледышку коленки, Ширков побежал домой, благо совсем недалеко, чтобы поскорее надеть осеннюю куртку, опустошить рюкзак и вернуться за оставленным в раздевалке пуховиком. К его удаче, школу вместо бдительной охраны в те времена караулила совсем небдительная, а в раздевалке висели куртки театрального кружка. Для большей конспирации Ширков поднялся в актовый зал - посмотреть, как тупари дебильно парятся над голимой "Золушкой". Запихав куртку в рюкзак, он сидел и думал, как нормально было бы сделать такой шнурок, чтобы спуститься по нему из окна, поджечь – и он сгорел бы в секунду ни во что, не привлекая внимания. Вместе с девчонками из театрального Ширков оделся внизу, а физичке-руководительнице пообещал помочь на спектакле с древней, как пень, цветомузыкой. Вечером всё обошлось, хоть болела коленка, а мама дала по шее, что поздно сел за уроки.

Детонатор должен был сработать в восемь часов утра, когда кабинет ещё заперт, но кто-нибудь уже толчётся под дверью. Ширков ради такого праздника пришёл пораньше и устроился на лестнице этажом выше. В восемь ничего не случилось. Перваков из этого класса и из других Ширков не различал, но мелких по лестнице прошло много. В восемь двенадцать на второй этаж поднялась припоздавшая жаба. Ширков, переживавший из-за молчащей бомбы, подумал, что хорошо бы плюнуть на белеющую посреди карея макушку. Дальше кабинет начал наполняться перваками. Ширков рассудил, если рванёт во время урока, никого, пожалуй, не убьёт, разве стеклом порежет, но заиками и дергунчиками останутся все. Это было страшно и, вместе с тем, приятно. Ширков сжал кулаки, воображая, как эти беззубые хватаются за уши, шмякаются о парты и писаются в колготки. Особенно ему хотелось, чтоб уписалась жаба.

Прозвенел звонок. Ширков побежал на математику, где был вызван к доске, изжёван и выплюнут с натянутой тройкой. За три минуты до конца урока Ширков с мукой на лице попросился выйти и выбежал. В жабовнике всё было тихо, дебилы читали по складам. Затрыкал звонок на перемену, перваков отконвоировали в столовую. Мимо них бежали самостоятельные второклассники.
Костян подобрался к двери. За изгибом коридора буйствовал третий класс, но жабий аппендикс был пуст. Ширков надавил на ручку – дверь, вопреки обычному, оказалась не заперта, заходи и тырь. Он просочился и чуть не обделался сам от мысли, что рванёт прямо сейчас, осколками по глазам. Однако от увиденного его переклинило ещё сильнее: на полке не было нужного тома. Третий был. Пятый был на месте шестого, шестой на месте пятого, всё по-вчерашнему. Четвёртый, вставленный вчера на исконное место, исчез. Убедившись, что это не глюк и четвёртого тома нет ни на полке, ни на другом видном месте, Ширков, охреневая, вытек наружу и побежал в столовую за пи-рожком. Жаба кормила свой выводок и совсем не была похожа на тупую трусливую тётку, только что нашедшую бомбу. Поскольку в остальном она, по мнению Ширкова, была тупой трусливой тёткой, бомбы она в самом деле не нашла.

Ширков насилу воображал, кому понадобилось увести голимую энциклопедию и когда её увели. Если это сделал охранник – отчего хренов морж, бывший майор или подполковник, найдя бомбу, зашился, как рыба? Про книгу он бы соврал, что взял полистать. А если террорист вернётся? Не исключено было, что нашедший бомбу за тем и следил, но как – непонятно, видеокамер в школе не было. А Ширкову ну очень хотелось вернуться и привести свой план в действие, хоть можно было совсем засипаться унтер грунт, как в одной книжке говорил о себе пленный немец.