January 22nd, 2006

ЧБ

Евгений Лапутин. Студия сна, или Стихи по-японски. - М.: Литтерра: Гелеос, 2005. - 432 с.

Это странная книга странного автора. Её можно либо превозносить как образчик тонкого, лукавого и порою резкого искусства. Либо ругать, как поделку вычурную, бездушную, порой отвратную. Ругать сложно, ибо её автор - известный пластический хирург Евгений Лапутин - погиб осенью минувшего года при невыясненных ещё обстоятельствах. Впечатление от первых страниц - автор взялся (и, наверное, не без насмешки) воспроизвести язык, интересы, логику Владимира Набокова и создать ещё один набоковский роман: "Так, об именах. Старшего, подчинившись скучным алфавитным правилам, назвали Артуром. Младшего, который родился семью минутами позже, следовало назвать Бенедиктом или Борисом, но к этим именам у всех нарекателей имелись претензии (как правило, сугубо личного характера), и поэтому, по инерции прокатившись и мимо следующей буквы, хотя она таила в себе многообещающего Владимира, остановились на близлежащей "Г". Младшего записали Германом..."

Затем, за двумя русскими (и не совсем русскими, прямо как сам Набоков) мальчиками-близнецами (родившимися, вдобавок, в некоей странной России, будто бы навеки застывшей то ли в 1913 годе, то ли просто в сердце Набокова) читателю предстают русские девочки-близнецы, привезённые в гумберто-гейзовскую Америку и ставшие Эммой и Ю. Правда, встретившийся сёстрам преподаватель Г.Умберт (их компатриот И.П.Дрёмов), незамедлительно кончает жизнь самоубийством, щёлкнув читателя по носу. И щелчков читателю будет отведено немало, и даже приступов тошноты и раздумий: откуда в набоковском романе столько физиологических и психопатологических подробностей, словно заимствованных из прозы Людмилы Улицкой и модерновой киностилизации Сергея Балабанова? И к чему эти стилизованные хокку-эпиграфы:

Из сердцевины пиона
Медленно выползает пчела…
О, с какой неохотой!

Ах, да! Это же не сам Набоков, а потому он вовсе не обязан оказаться только Набоковым! Иными словами, «к большому своему удивлению полковник Адлер вдруг выяснил, что Берлин портовым городом не является, а следом исчезала надежда выбраться отсюда по морю».

Впрочем, двумя парами замкнутых друг на друга близнецов дело тоже не ограничивается. У мальчиков есть отец, финансист Антон Львович Побережский (это он в дальнейшем превращается в полковника Адлера). Антон Львович тихо ненавидит сыновей, за то, что они, рождаясь, убили мать, и тоскует по своей утраченной Анабелле (эскизно намеченной с гумбертовской женопрезрительной насмешливостью). Он одержим идеей отыскать её двойника, и в своей страсти становится по-лужински юродиво-жуток. У девочек же появляется отчим – бывший русский подданный Адам Янович Пикус, очутившийся в Америке с ощущением цинциннатовской неловкости и подозрением, что по пути то ли его подменили, то ли он подменил собою кого-то. Наверное, кого-то из той же обоймы персонажей. Безумные отцы ещё столкнутся. А мальчики и девочки просто встретятся.

Всё это занимательно и выписано с немалым, вполне восточным, мастерством, без которого, к примеру, трудно заметить, что "единственное на всё небо облако вдруг истончилось и превратилось в иероглиф". Но чего-то не хватает. Наверное, христианского Бога, интуитивно намечавшегося в холодном набоковской искусстве в образах неуловимой гармонии, судного вихря, тоски с глубоко запрятанной надеждой. Моря в Берлине, как уже было сказано, не оказалось. «Правда, была какая-то река, но, судя по её незначительной ширине и маленьким лодкам, на которых всё больше сидели бледные парочки, трудно было предположить, что она вырывается на простор».

В любом случае, даже не будучи склонным к расшифровке облачных иероглифов и "геральдики запястных вен", наблюдательный читатель найдёт в книге Евгения Лапутина чистый размеренный слог и лишний повод для раздумий: каким оно должно быть и зачем оно вообще нужно, это искусство.