domety (domety) wrote,
domety
domety

Русский медведь-2

Пятачок отворил дверь и впустил гостей. Винни-Пух поднялся из-за стола и направился к профессору и доценту с протянутой лапой. Беспамятных сразу понял (хотя потом не мог ничего себе объяснить), что перед ним сильный, добрый и мудрый Медведь. Виктор Петрович называл его про себя Медведем, ибо не находил другого имени. Это был не зверь, не человек и даже не только Винни-Пух, от начала до конца помещающийся в книжке, но некто много больший. И он всё это вполне заслужил.

- Здравствуйте! Очень приятно! Будем знакомы! Винни иже Пух, мистер Сандерс, вестник gonoris causa, Директор Объекта «Лес». В общем, ваш Винни-Пух. Всегда рад. Если что не так и не очень похож, прошу извинить: «С теченьем лет я становлюсь подобием чудовищ ископаемо-хвостатых».

Друзья снова представились.
Рябинович подумал (отчего-то по-английски – видать, оттого что короткие слова бы-стрее крутятся в уме), что он, Анатолий Григорьевич, есть feeling himself a bit faint. Профессору Беспамятных тоже было неловко, чтоб не сказать «жутко».

- Вы боитесь меня? – удивлённо спросил Пух. – Напрасно, я же просто чудовище!
- Простите, оттого-то нам и не по себе! – признался Рябинович.
- Ох, истинно сказано: мысль изреченная есть ложь, – досадливо изрек Пух, чеша в затылке. – Тогда считайте, что я – дивилище.
- Феномен! – догадался Рябинович. – Это меняет дело!

Рябинович разом переменился. Беспамятных заметил, что из Анатолия Григорьевича наконец улетучился страх, но сверх того (и это профессору не понравилось) детское удивление Рябиновича сменилось деловитым любопытством.

- Мы очень рады! – сказал Рябинович. – Знаете ли, я много лет занимаюсь поисками и объяснениями разнообразных феноменов. И Виктор Петрович со мною…
- Простите, но всё немножко не так… – вежливо сказал Пух.
- Вот чудаки! – перевёл Пятачок. – Чуда от феномена отличить не могут! Чудо искать не надо – если кстати, оно само придёт. И объяснений оно не требует!
- Чудо – это о-о! – показал руками, губами и ртом ребёнок лет двух с половиной, выбежавший на топучих ногах из соседней комнаты.
- Знакомый просил присмотреть, – пояснил Пух.

Это был мальчик в малиновом бархатном платьице с кружевным воротником, на кото-рый падали светлые локоны.
- Просто ангел, – сказал Беспамятных.

- Вы, Анатолий Григорьевич, только не обижайтесь! – попросил Пятачок, увидавший, что Рябинович потерялся. – Вы Очень Смелый Человек. На вас наскакивали и наезжали разные буки и бяки, а вы, хоть и считали себя Очень Маленьким Существом, храбро держались. Другого такого в вашем Почтовом Ящике не было. Можете мне верить, я такие вещи вижу.
- Они всё видят, – подтвердил ребёнок, и Пятачок поглядел на него с некоторым неодобрением, смущённо шмыгнув рылом.
- Не стоит меня нахваливать, – положа руку на сердце, отвечал Рябинович. – Я вёл себя, как находил нужным, и насколько хватало сил. Я знаю людей, куда более достойных. Причём и в том же «почтовом ящике».
- Это вы правильно знаете, – одобрил Винни-Пух.

Ребёнок тем временем вскарабкался в Пухово кресло и уже влез коленками на стол, чтобы дотянуться до прекрасного хрустального оленя. Олень с ветвистыми рогами твёрдо стоял на узком утёсе, прозрачном, как воздух, но радужном из-за природной неровности и солнечного света, четырьмя чуть пыльными брусьями просунутого в комнату из окна.
- Уже успел! – поразился Пух.
Он взял ребёнка своими большими мягкими лапами, спустил на ковёр и протянул ему блестящую статуэтку.
- Поиграй!
Ребёнок с радостью встал на четвереньки, поставил оленя перед собой и поскакал вместе с ним под стол.
- Осторожно! – прошептал Виктор Петрович. – Он же может запросто грохнуть такое чудо!
- Может, – согласился Пух. – Но детям нужно дарить хрупкие игрушки. Чтобы они понимали, как хрупок наш мир и всё живое. Если он её разобьёт, я её заново собирать не буду.

Ребёнок вылез из-под стола, и олень полетел уже по воздуху, сияя в лучах, падавших сквозь окошко из солнечного июльского дня.
- Как Пятачок! – пояснил ребёнок, хотя ни оленю, ни Пятачку явно было не свойственно жужжать.

- Много ли у вас бывает посетителей? – смело спросил Беспамятных.
- Смотря где и каких… – вежливо отвечал Пух. – Не сочтите за заносчивость, но смысл того, что вы увидали – не в том, чтобы водить обычных посетителей, как по обычному музею.
- Зачем же тогда? – удивился Рябинович с некоторым разочарованием.
- Чтобы приводить в Лес гостей, таких же случайных, как вы.
- Значит, то, что мы встретились – случайность? – грустно переспросил профессор, даже сам не вполне поняв, что имеет в виду и из-за чего так обидно.
- Случай далеко не всегда бывает случайным, – пояснил Винни-Пух. – А всё это, – он развёл коричневыми лапами со светлыми подушечками, – нужно нам затем, что весело. Люди часто забывают, что очень многие заведённые ими вещи нужны не для гордости, а для радости.
- Здорово! – признал Рябинович, прочтя висевший в рамке каллиграфический диплом «Соавтору идеи многополярного мира…», как будто подписанный тайным советником Ф.И.Тютчевым и титулярным советником по вопросам науки на Аляске Б.А.Габриловичем.

Дверь из прихожей отворилась, и Пятачок, потихоньку исчезнувший, вернулся в кабинет.
- Извините, что лезу со свиным рылом в духовную пищу, но я тут стол у себя в комнате соорудил, – сообщил он. – Пойдёмте, товарищи взрослые, тяпнем ликёрчику с прополисом!

Пятачок провёл гостей в комнату, откуда выбежал ребёнок, за Пуховым кабинетом. Окно в ней было закрыто непроницаемыми тёмными портьерами, и стоял длинный стол для заседаний. В углу помещалась подсвеченная двухярусная витрина. В ней были выставлены Горшок без мёда (с необходимой и соответствующей надписью «Миот»), очень большой Горшок без мёда, вошедший в историю как Бесклассовое Судно «Плавучий Медведь», а также черепки Горшка без мёда, разбитого Пухом в Хитрой Ловушке на Слонопотамов. На стене кудрявилась кронами дерев подстекольная карта Леса – ручной работы, тушью по акварели, с розой ветров и латинскими надписями. Рядом имелась дубовая дверь с медной табличкой: «Питочог».

- У вас два кабинета? – полюбопытствовал Виктор Петрович.
- Только один, больше и не надо. Зачем излишества? Вы Клайва Льюиса читали? Мозговитый мужик! Как у него тонко подмечено: что есть, выражаясь красиво, такая-то мать всех пороков?
- Праздность? – предположил Рябинович.
- Ответ закономерный, но неверный – не в обиду вам сказано, Анатолий Григорьевич. Льюис глубже копнул: жадность. А праздность, зависть, гордыня, гнев или там, извините за выражение, похоть – всё проявления или порождения жадности. Не может человек удовлетвориться насущным – вот и лезет на стенку, сам изводится и других изводит. Кто под себя гребёт, кто выше всех плюнуть хочет, кому покоя мало, кому поля деятельности, кому прямо сегодня же Завтра подавай, кому Вчера оставь и не трожь. Есть, над чем пошевелить опилками.
- Есть жадность, а есть скупость, – возразил Пух. – Жадный желает много получить. Скупой не желает отдавать. Жадный может быть совсем не скуп, даже наоборот. Можно жадно мечтать о том, чтобы раздать всем нуждающимся всё, в чём они нуждаются. Я бы поспорил с Клайвом и думаю, он со мною согласится.

Пятачок, примолвив "Миль пардон!" (очевидно, по ошибке), запустил гостей в свою комнату и, вытаскивая из-за уха лиловый репей, ответил шефу:
- Ты, Пух, чисто конкретизируешь, а я обобщаю. Есть жмот как частный случай, а есть жадный до неприличия вообще – как Аристотелева идея посягательства на то, без чего и так хорошо живётся. От обобщения – прямой путь к конкретике иного порядка, не мне тебя учить. Например, мечтать, чтобы всё раздать, можно так, что трава расти не будет. Считай, что жадность – это хренотень, прямо противная смирению.

Друзья тем временем оглядывались в Пятачковом кабинете.
Посредине был накрытый полотняной скатертью круглый стол, уставленный довольно английской посудой.
Свет был сер. В просвете коротеньких занавесок лил косой дождь.
- Дождик пошёл... – констатировал Рябинович.
Пятачок подошёл к окошку и отвёл занавесочку:
- Ишь поливает!
За окном тяжко покачивалась водная гладь, расписываемая кругами от падающих капель и ветряною зыбью. Насколько схватывал глаз, вода скрыла корни деревьев, травы и, похоже, наполовину поглотила кустарники. Издали пошла волна, с брызгами разбиваясь о древесные стволы. Чистая вода тяжёлым языком лизнула стекло – у профессора и доцента вырвался испуганный шумный выдох. Вода вернулась на прежнее место, вновь улеглась спокойно, как огромный ручной зверь, обслюнявивший хозяина и гостей.
- Уотерпруф, – сказал Пятачок, нижней губою чуть не дотянувшись до пятачка, и басовито рассмеялся. – Вы не беспокойтесь, у Пуха осадки на нуле. Это тут только сабанит – по сюжету мне без потопа никуда. Но вы за эрозию почвы и прочую потраву экологии не беспокойтесь: теоретически льёт всё время один и тот же дождь. То есть весь дождь выливается в одно и то же время, замкнуто-ограниченное. Анатолий Григорьевич физик, он понимает – правда , Анатолий Григорьевич?

У стены стоял старинный книжный шкаф, блещущий кривоватым стеклом, с витыми колоннами и ступенчатым карнизом. Даже издали было видно, что в нём собрано всё имеющее отношение к Винни-Пуху и Всем-Всем-Всем, кого можно считать его предтечами и последователями. На шкафу стоял мраморный бюст Пуха, а по сторонам висели копии гравюр из какого-то бестиария – таблицы морских и сухопутных чуд, от Левиафана до русалок и морских епископов, от Бегемота до муми-троллей и хемулей.

На противоположной стене, между конторкой и напольными часами, корпус которых был выполнен в пару со шкафом, разместилась небольшая экспозиция. Всякий мог узнать лопату, коей Пятачок разгребал снег, прежде чем выйти вместе с Пухом на след Буки и Бяки. Несколько крючков пустело. Судя по этикеткам, на них висели ружьё и спасательный зонт «Мудрость Пуха», оставленные в прихожей.
Под стеклом на сером паспарту было расправлено Спаслание: «ПОМОГИТЕ ПЯТАЧ-КУ! (ЭТО Я)», а ниже факсимиле оборота: «ЭТО Я, ПЯТАЧОК, СПАСИТЕ, ПОМОГИТЕ!».
Другим стеклом прижаты были скорбные останки воздушных шариков, синего и зелё-ного. Разъяснительная табличка сообщала, что синий шарик был снижен Кристофером-Робином (согласно же апокрифическим источникам – самим Пятачком), а вот зелёный лоп-нул при неудачной попытке Пятачка достичь Луны.
Почётное место занимал проволочный почтовый ящик, принявший участие в Великом Подвиге. Рядом разъяснялось, что ящик висел на двери Старого Дома Совы, погибшего в результате Великой Бури, а историческая надпись «Для писем и газет» осталась на двери, но ниже можно видеть дощечку с факсимильной копией.

Несмотря на отсутствие двери в экспозиции, действующих дверей в комнате было целых две. Через одну хозяева и гости зашли с Пуховой половины. Расположение другой привело гостей в замешательство.
- Кажется, та дверь в прихожей вела совсем в другую сторону, – осторожно заметил Беспамятных.
- Так вот же она! – пояснил Пятачок и отворил дверь в уже знакомую друзьям прихожую. – Я ж говорил: у нас тут без привычки довольно трудно понять, где Север.

Из приёмника, висевшего в прихожей, слышался низкий женский голос:

Осень хриплой трубой гонит дожди,
Спят до судного дня ангелы…

Дослушав, с согласия остальных, до конца, Пятачок ажно шмыгнул рылом от расчувствовления:
- Вот, это я понимаю, искусство! Хотя, конечно, не спят. И даже не дремлют. Ежели бы задремали – такое бы началось! Всё бы кончилось! …Кушать подано, гости дорогие! С Богом!

Беспамятных и Рябинович уселись. Вне сомнения, стол был хорош. От сентиментальных голубеньких пейзажей на посуде щемило в животе. От душистых лепёшек в низкой корзине текли слюнки. Разноцветный мёд в прозрачных банках, похожих на алхимические сосуды, и малиновый мармеладный пласт – добрый, как брусок ветчины, как-то терялись рядом с блюдом, на котором громоздились медовые соты. Друзья заметили, что хозяева не берутся за посуду своими толстыми игрушечными лапами, но и нельзя сказать, будто вещи прилипают к оным, точно к магниту.

Скорее, стоило Винни-Пуху или Пятачку поднести лапу к рюмке или вилке, как востребованный предмет утверждался в воздухе и покорно следовал за хозяином, словно его держала чья-то ловкая незримая рука. Так ребёнок играет с куклой или с мишкой, орудуя за них игрушечной посудой или другими нужными им вещами.
- За встречу и за мосты, товарищи учёные! – предложил Пятачок, разливая по рюмкам светло-медовую жидкость из графина в резных лозах.
- Я за рулём, мне только несколько капель! – предупредил профессор.
- Это вы правильно говорите, – одобрил Пятачок. – В русле вышесказанного о жадности и смирении. Специально для вас ещё кое-что найдётся.

Хозяйский ликёр действительно был неплох.
- И всё-таки получается не очень понятно… – произнёс Анатолий Григорьевич.
- Ага! – подхватил Пятачок. – Жадность – понятие расплывчатое. И если б оно одно!
- Мысль изреченная есть ложь, – согласился Пух, раскладывая по тарелкам соты.
- Ложь – это понятие тоже расплывчатое, – напомнил Пятачок, разливая чай. – Иным жадинам хоть земля тресни – нужно, чтобы всё было по правде, да по ихней! Оно ж всё равно, что трёхмерный – это самый минимум! – трёхмерный мир на плоскости изобразить.
- Я картографию изучал… – осторожно заметил Виктор Петрович.
- То-то и оно, что «графию» – земляную или там харатейную. Описать-то на плоскости можно всё: вот вам «Война и мир», вот вам «Джоконда», она же богатая Лиза, вот вам теория относительности в одной формуле: два пи-эр.
- Ты, Пятачок, опять путаешь! – не согласился Пух. – Это длина окружности!
- Стало быть, окружность земли мы на плоскости уже описали. А как вы перенесёте живого человека на плоскость? Описать-то каждый может: Илья Ильич Обломов, Наташа Ростова, «Моя тётя – детский врач».
- Это моя тётя была детским врачом! – изумился Рябинович. – Я в школе писал такое сочинение!
- Вот видите! – обрадовался Пятачок. – Вы в школе управлялись с такой сложной темой – и на плоскости.
Виктор Петрович удивлённо следил за беседой:
- Что-то я не понимаю, в чём разница между «описать» и «перенести»?
Уверительно глянув на профессора, Пух обратился к доценту:
- Простите за нескромный вопрос, Анатолий Григорьевич! Вы ведь не станете утверждать, что писали в том сочинении чистую правду?
- Нет, конечно. Я писал по мере своего понимания и умения. Можно сказать, сугубо субъективно. Хотя старался быть как можно правдивее.
- Вот это уже объективная признательная правда! – одобрил Пятачок. – А теперь попробуем перенести на плоскость живого человека. Например, Илью Ильича Обломова. Что получится? Строганина из новейшего анатомического атласа. Помните, как в Америке ана-дысь одного душегуба нашинковали в видах науки?
- Ты Илью Ильича не обижай! – строго заметил Пух. – Он человек добрый, он даже обидеться не сможет! Кроме того, он-то как раз благодаря описанию на плоскости и существует, живее некуда. Вот когда живого человека рубят на плоские сочинения с потугами на всю правду – получается гадость.
- Согласен, – согласился профессор Беспамятных. – Стало быть, Обломов существует в описании на плоскости, то бишь на бумаге…
- Маленькое уточнение! – деликатно сказал Пух. – Илья Ильич просто существует. Но благодаря описанию. Точно так же, как существуем мы с Пятачком.
- Обломов не умер? – изумился доцент. – Он, в самом деле, «живее некуда»?
- Натурально! – заверил его Пятачок. – Может, это идеализм, товарищи гости, но я на-деюсь, что ещё никто не умер. Даже у того нашинкованного душегуба кой-какие шансы име-ются. Это ж как постараться надо, чтобы, в конце концов, не попрать такую примитивную га-дость, как смерть – будь она хоть безносая, хоть тепловая. Это всё равно, что поверить, будто в один прекрасный день все часы остановятся!
Рябинович возразил:
- Но все часы действительно когда-нибудь остановятся!
Пятачок не согласился:
- Так если их заводить, они не остановятся! На то у часов хозяева есть.
Доцент не верил в возможность отдельно взятой вечности:
- Но все часы рано или поздно сломаются и остановятся!
- Так если их по очереди вовремя чинить, они все вместе никогда не остановятся! На то у часов часовщики есть. А у сада – садовники.
Рябинович задумался, разделывая на тарелке медовый сот, а Беспамятных печально поделился с хозяевами:
- Но это всё какие-то неточные, призрачные образы…
- Не стоит стремиться к абсолютной точности, – утешил его Винни-Пух. – Да, образы – это не доказательство. Но свидетельство.
- Слово «свидетельство» тоже пишется неточно, – вспомнил Беспамятных. – Оно происходит от слова «ведать».
- И слово «медведь»! – тонко крикнул из-под стола ребёнок.
- Развитой не по годам! – восторженно покачал головой Рябинович.
- Ой, не люблю я мухолюбов-человеконенавистников! – заявил Пятачок свирепым тоненьким голоском. – Только поймите меня правильно: я за генетику – я против тех, которые лягушек резали, не за нашим столом сказано. Стремиться к вымученной точности и гребать тем, что умные люди ведают, – это ж такая глупая жадность! А выдаёт себя за хорошую, даже за героическую жадность, за жажду познания или чему вас там учили? Такая вот она, мать всех пороков – не ухватишь её, вечно она что-нибудь хорошее подставляет, чтоб люди ничего хорошего не хотели. Причём, вы заметили? Со свободой всё аккурат наизнанку: какая только пакостина себя за свободу не выдаёт! Та же самая жадность, со всеми её хвостами головоногими.
- Может, понятности ради, назвать её по-другому? – предложил Беспамятных. – Алчностью, например?
Пятачок вильнул рылом, отрицательно причмокнув:
- Тот же Альдебаран, вид сбоку. Неужто вы никогда не алкали истины или там справедливости? Знал бы иначе – и то бы не поверил.
- Или любви, – подсказал Пух.
- Ага, куда ж без неё! Тем живое и отличается от неживого, высшее от низшего, а разумное от неразумного. Всё выше и выше, всё сложнее и сложнее, всё проще и проще. Правда, Пух?
Пух закрыл глаза.

Пятачок энергичным жестами объяснил, что это и есть знак согласия.
- А мы, поскольку у нас в голове опилки, практически из одной любви и состоим.
- Он шутит про опилки! – сообщил ребёнок, между гостями вылезая на четвереньках из-под круглого стола. Своего оленя он гнал по дощатому полу.
- Ну, нет у меня опилок, только у Пуха! Но про любовь-то я не шучу! – надулся Пятачок. – Так что «алчность» – тоже не то слово.
- Придумать бы новое… – скромно взалкал Рябинович.
- Полезная идея, – согласился Пух. – Самое человеческое дело.
- Самое что ни на есть! – подтвердил Пятачок. – Вот вы сейчас поедете по своей надобности, встретите филолога – и задайте ему задачу.
- Ему будет очень кстати поразмыслить над такими вопросами, – прибавил Пух.

Пятачок, подняв рыло, обратился к ребёнку:
- Дитё, тебе чего на хлеб намазать? – но след от коленок того уже простыл, зато у приоткрытой двери в прихожую Заместитель по Неотложным Делам обнаружил нечто, чуть-чуть достойное внимания: – Ещё самозванцы пожаловали! Экие корявые!
Друзья огляделись по сторонам. Никого нового в комнате не появилось, но у двери на полу вытянулись две тени. Хотя пол был из гладких досок, тени были изломанными, как будто падали сквозь ограду или перила. Доценту даже показалось, что их уронили на землю с платформы электрички, упустив через загородку.
- Не обессудьте, дорогие гости, – объявил, подымаясь из-за стола, Пятачок. – Я выметнусь на минутку, чтоб исполнить должность. Что нам ещё остаётся? «Oro et laboro!», как было сказано прямо так свыше…
- …Если верить одному хорошему человеку – кому грех не поверить! – прибавил Пух.
- Святому человеку! – возмущённо поправил Пятачок, ухватившись за спинку доцентова стула.
- Не святому, а блаженному!
- Сам ты блаженный, Пух!
- Разве Винни-Пух и Пятачок ссорятся? – озираясь, изумлённо спросил Рябинович, как обычно он вразумлял раздравшихся внуков.
- Ох уж эта теория бесконфликтности! – воскликнул Пятачок и обиженно хрюкнул. – Вечно взрослые люди мне выговаривают. Да, виноват, свинья, темперамент у меня такой! Небось Платон с Аристотелем – или кто поближе, из наших – спорили так, что ихние разговоры нынешняя наука может только приблизительно смоделировать. С помощью данных эпиграфики, то бишь настенных источников…
Он взял обе тени и уволок их из комнаты, как пыльные вуали.

В футляре часов качался маятник. За окном лил дождь.
- Угощайтесь, угощайтесь! – посоветовал Пух. – Не утомил ли вас мой заместитель?
- Напротив, скорее развеял, – с улыбкой отвечал Беспамятных, а Рябинович поддакнул.
- Пятачок – большой шутник, – серьёзно продолжал Пух. – Иначе он был бы слишком грозен, а это нам ни к чему. Знаете ли, что такое «ад всесмехливый»?
- «Ад, потешающийся надо всем»? – предположил профессор, а Рябиновичу стало жутко: он ясно увидал непрерывный поток полупрозрачных пузырей, стремящийся по громадному, но замкнутому пространству. Вереница петляла, разделялась и сливалась, но неизменно вилась по мрачному кругу. В каждый пузырь изнутри упирались, упрямо прощупывая стенку или силясь её прорвать, а то и биясь в отчаяньи, – и всегда в одиночестве. Порою стенка поддавалась, тугой шар обращался в брызги, и кто-то камнем падал вниз, куда Рябинович не решался посмотреть. Хотя там, внизу, вероятно, не было никаких чудовищ и никаких пыточных препятствий – только всё те же мерзкие плёнки, не отпускающие на волю, как не отпускает боль в простуженном горле, тоже кажущаяся мерзкой плёнкой, которую вот-вот удастся выкашлять.
- Напротив, – отвечал Винни-Пух. – «Ад всесмехливый» – значит, «ад, достойный всяческого осмеяния».
- А почему вы заговорили про ад? – робко спросил Рябинович.
- Здесь он вам не грозит, а у себя вы всякую минуту сталкиваетесь с его обитателями. Так что смейтесь. Даже когда слышите глупый смех, их отточенное оружие – смейтесь над ним.
- А почему обо всём этом рассказали нам вы?
Винни-Пух почесал в затылке:
- Вы же сами к нам пришли!

Пятачок, появившийся в дверях с новой бутылкой, пузатой и почти чёрной, внёс дополнительную ясность:
- Попали бы другие – мы бы с другими нектарчику тяпнули. Попали бы вы не к нам – так везде Божьи твари живут. Глядишь, угостили бы да по душам покалякали. А раз вы да к нам – значит, судьба такая. …Вот я вам, Виктор Петрович, притащил самый, что ни на есть, шофёрский напиток. Извольте попробовать вместе с Анатолием Григорьевичем! Вы только не смотрите, что на бутылке написано «Выпей меня»! …Ан бумажка-то уже смылась…

Пятачок с бульканьем наполнил рюмки немного тягучей жидкостью цвета оливкового масла.
- Ну, за вдохновение и за семь футов под килем вашего зонтика! – предложил Заместитель по Неотложным Делам.
Напиток пах цветами, но не был мёдом. Виктор Петрович притронулся с опаской, но был приятно удивлён: жидкость не имела привкуса ни спирта, ни жареной индейки. Скорее, это был свежий сок плодов, многих разом, но тщательно подобранных в единый букет. На разум он возымел мгновенное и странное действие: Виктор Петрович почувствовал себя так ясно, что потом не мог сказать, сколько лет не испытывал ничего подобного. Например, он сразу вспомнил, у кого лежат мёртвым грузом зачитанные книги и кому он сам должен вернуть невозвращённые. Понял, что знает, как растасовать темы в будущем учебнике, план которого никак не клеился. Решил, что по возвращению домой нужно будет запросто помириться со всеми, кому давно пренебрегал или не решался звонить.

- Благодарю вас. Очень вкусно! – одобрил Рябинович. – А что это?
- Нектар, – ответил Пятачок.
- Нектар из чего?
- Просто нектар. Очень способствует. Всякую дурь как рукой снимает. Нервы от него – точно канаты. А вы уж подумали, что на скандалиста нарвались? Нет, мы с Пухом не ссоримся и даже не спорим. Мы дискуссируем и диспутируем. Правда, Пух?

- Интересно, какой теперь Тигра? – полюбопытствовал Беспамятных.
- Мне, признаться, боязно с ним будет столкнуться, – признался Рябинович.
- Дважды напрасно, – отвечал Пятачок, хрумкая пресным хлебом. – Тигра – сама укрощённая кротость. Всё «позвольте!», да «будьте любезны!», да «не стойте, пожалуйста, под стрелой!» К тому же, сегодня никто на вас не наскочит – он в командировке. Сидит голым хвостом на голых скалах и выясняет важный научный вопрос: почему Русский Медведь – живее некуда, а с Русским Снарком напряжёнка? Какие такие кварки не ложатся? Вопросец тот ещё! Пух – он сама доброжелательность, а я вот на прошлогоднюю конференцию по алисоведению съездил безо всякого восторга: нудные, жеманные тётки эти наши Алисы! Алиса моей мечты ещё не родилась.
- Ты слишком строг, Пятачок!
- Ты, Пух, смирил свои медовые страсти и стал, что твой Августин! А я – натура кипучая, жадная! Наполним бокалы и сдвинем их разом! Да здравствуют музы! Да здравствует разум! Тяпнем ещё по маленькой нектарчику, товарищи мыслители!

Пока желание Пятачка частично исполнялось, то есть бокалы заново полнились, Беспамятных спросил:
- А где водится Снарк?
- На Оконечности, – покладисто ответил Пятачок.
Профессор счёл сей ответ вполне вразумительным.
- Откуда вы берёте нектар, если это, конечно, не секрет? – поинтересовался Рябинович.
- Не секрет, но тайна. В Шести Соснах из одной Сосны сочится. Мы с Пухом гадали – что за смола такая? Пчёлы от неё с ума сходят!
- И делают неправильный мёд! – уточнил Пух.
- Так один умный человек – Панург зовут – смело дегустнул и разъяснил. Говорит: «Гореть не будет, но пить можно. Настоящий нектар – не хуже, чем на Олимпе». Я его только водичкой кастальской разбавляю, чтоб не слишком тянулся и чтоб тянуло больше на прекрасное, а не на подвиги.
- Это правильно, – согласился Рябинович. – Подвиг без цели – хуже, чем выпивка без закуски.
- Причём с утра! – дополнил Пятачок. – Но ликёрчик я тоже на кастальской водичке делаю. Так что если кому что прекрасное после первой привиделось – не удивляйтесь. Ну, за вечность и за любовь!
- И пускай эти слова не звучат громко, – прибавил Пух.
- И пускай одно не отделяется от другого! – нашёл нужным прибавить профессор.
- Верно, а то ведь без любви выйдет не вечность, а вечная тоска! – согласился Рябинович, когда свежая струя словно осветила его изнутри.
Пятачок вкусил напиток богов и ответил Анатолию Григорьевичу:
- Одно без другого никак не выйдет, будьте комфортны!

- А что это за хлеб? – спросил Беспамятных, потянувшись за новой лепёшкой.
- Старинный ближневосточный рецепт, – ответил Пятачок, разламывая тонкий хрустящий хлебец. – По-моему, так очень хорош. Я-то вегетарианец, я всё больше по желудям, но ценители говорят: с рыбой – так и проскакивает.
Рябинович осторожно высказал гипотезу:
- Боюсь ошибиться, но, кажется, спрашивать, откуда он берётся, так же бесполезно, как выяснять, каков размер электрона…
- При всём уважении к вам, ни фига подобного! Это Пух сам печь навострился!

Друзья допили чай и с позволения хозяев осмотрели экспозицию и книжный шкаф. На гравюрах из бестиария профессора больше всего поразило безуспешное нападение на Слонопотама диких Буки и Бяки: после фиаско им явно было нелегко понять, где родной Восточный Полюс.
- Извините, но тут имеются неточности! – предупредил Пятачок. – Например, Гидру наивные энтомологи поместили в таблицу с морскими чудами, а она в морской воде жить не может и вообще ведёт полуводный образ жизни!
Рябинович, прочитывая надписи на книжных корешках, грустно сказал:
- Жалко, что у нас так мало душевных сказок, где бы хотелось провести всю жизнь!
- Совсем хорошего много не бывает! – заверил Пятачок. – Совсем хорошего немного, но оно большое, как солнца! Просто хорошее – поменьше и потеплохладней, а всякая однодневка – прах есть и в прах вернётся. Окромя того, «мало» – значит «уже кое-что». Я вот, здоровый кабан, вызываю шок и трепет в таких монстрах клыкастых, что вам на них даже с валидолом лучше не смотреть. А так бы хотел с этим, в шляпе, арбузы бурить!
- Скоро должна появиться сказка, которой уготован долгий и счастливый труд, – со-общил Пух. – Именно такая, о какой вы мечтаете, Анатолий Григорьевич.
- На каком языке? – заинтересовался Беспамятных.
- На нашенском! – ответил Пятачок.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments