domety (domety) wrote,
domety
domety

Красный морок-2

НАЧАЛО

Нынешний идейный кризис, и прежде всего моральный кризис нынешней властвующей интеллектуальной элиты, состоит в том, что она вместо старого «у нас, советских, собственная гордость» начала говорить «у нас, у русских, собственная гордость, у нас особая русская мера вещей и успехов».

И здесь встает вопрос, на который я, честно говоря, не могу найти ответа. Зачем сейчас, спустя без малого двадцать лет после краха последнего и, к счастью, пока что единственного «русского проекта», наша нынешняя, во всем благополучная элита, не имеющая ничего общего ни с красным аскетизмом, ни с красным братством трудящихся масс (кстати, по всем признакам буржуазная элита, живущая бизнесом, привыкшая к буржуазному престижному потреблению), вдруг стала поборником красного славянофильства, и учит нас, что в нашей бедности и в нашем ветхом жилье, и в наших плохих дорогах есть и будет «настоящая жизнь». Почему вдруг люди, еще в начале 90-х так отчаянно боровшиеся с «реакционностью» красного Верховного Совета РСФСР, призывавшие давить «красную гадину», вдруг неожиданно стали поборниками и русского проектного мышления, и идеи изначально красной, изначально антиевропейской цивилизации. Никогда не забуду, как один из авторов «Проекта Россия» вечером 1 мая 1993 года в Останкино, накануне записи «Итогов» Евгения Киселева, возмущался нерешительностью мэра Москвы Юрия Лужкова, у которого «не хватало духа» силой разогнать «колонну красных», которая двигалась со стороны Ленинского проспекта к Кремлю. И тут возникает серьезный, очень серьезный вопрос. Почему идея особой русской мобилизационной, антибуржуазной, антиевропейской цивилизации, отвергнутая интеллектуальной элитой во время перестройки, стала доминирующей идеологией сейчас, спустя двадцать лет?

Понимаю и нахожу много объяснений интеграции идеи особой русской цивилизации, особого русского пути в идеологию нынешней КПРФ. Тут все логично и естественно. Русский марксизм, то есть большевизм, вырос из идеологии народничества, которая на самом деле вытекала из позднего славянофильства, из убеждения, что русские и созданная ими православная цивилизация по природе чужды Западу, как миру частной собственности, наживы, миру рационализма, индивидуализма и мелочной пользы. Народники надеялись, что русская община и природная русская общинность, соборность выстоят под натиском развивающегося русского капитализма и обеспечат безболезненный переход к социализму. Интересно, что даже Карл Маркс в конце жизни поверил в особую общественную природу русского крестьянина, поверил в особый русский способ перехода к коммунизму.

История распорядилась по-иному. Позднее славянофильство в лице народничества с его верой и в особую русскую цивилизацию, и особый код души русского крестьянина, потерпело полное идейное и политическое поражение. Но сейчас, когда марксистские аргументы неизбежного краха капитализма не работают, особенно в России, последним идейным убежищем русского коммунизма остается именно позднее славянофильство, утверждающее, что так как русский человек – это особый, во всем антизападный человек, то он никогда и ни при каких условиях не примет ни западные ценности, ни рыночную экономику, ни западный парламентаризм. Лидерам КПРФ сейчас очень нужен Константин Леонтьев, утверждавший, что «невозможно нам, не губя России, идти дальше по пути западного либерализма, западного рационализма».

Надо видеть и то, что националистическая по природе идея особого русского пути все же в главном близка марксистскому интернационализму. И идея особого русского пути, и марксизм пронизаны мессианизмом, верой в особой историческое предназначение в первом случае особого, богом избранного русского народа, во втором случае – в особую миссию пролетариата, который по Марксу является «и умом и сердцем» современной цивилизации. И марксисты и поздние славянофилы отрицали универсальность законов рынка, отрицали и европейское буржуазное право, и европейскую христианскую мораль.

Так что нет ничего неожиданного, что народники-славянофилы конца XIX века стали марксистами, а сегодня бывшие марксисты-ленинцы стали последователями Константина Леонтьева, последователями его активной ненависти к «мелочной прозе» Европы. Надо понимать, что идея особой русской цивилизации во всех ее вариантах – и в православном, и в народническом – была «красной» идеей, ибо отрицала частную собственность и рынок.

И лично я не вижу никакой политической опасности в нынешней идеологии КПРФ, в ее претензиях возродить снова социализм, возродить в России особую экономику, где не было бы культа частной собственности, «интересов чистогана» и т.д. Нет ничего более противоречащего коллективистским идеалам Геннадия Андреевича, его мечтам об особой русской соборности, чем современные русские. Не могу удержаться и не сказать, что и в старой, дореволюционной крестьянской России жажда собственности и жажда обогащения была велика. Рядом с русской сердечностью всегда стояла русская скаредность. Рискну утверждать, что отродясь не было того особого «русского племени», которое живописал Федор Михайлович Достоевский, и которое от природы якобы инстинктивно «тянет на братство, общину, на согласие». По крайней мере, современник Федора Михайловича Александр Николаевич Энгельгардт в своих письмах из деревни описывал другое русское, крестьянское племя – крайне жесткое, индивидуалистичное, живописал крестьян, которые «в вопросе о собственности самые крайние собственники», и как он писал, «ни один крестьянин не поступится ни одной копеечкой, ни одним клочком сена».

С Геннадием Андреевичем все ясно. Партия, выросшая из мифа, обречена до дней своих последних оберегать и защищать миф. Тут фактами ничего не добьешься. Тут, где люди живут верой, наука мертва.

Но зачем новой элите, которая денно и нощно мочит КПРФ, понадобилась идея «красного проекта» и вера в нашу цивилизационную уникальность, и проповедь старой идеи об уникальной жертвенности русского народа и его государственного стоицизма? Почему переход от либерализма на государственнические позиции у многих нынешних интеллектуалов обернулся откатом от морали, реабилитацией сталинизма? Ведь были же у нас до революции удачные попытки соединить патриотизм и традиции российского государственничества с христианской моралью, с ценностями свободы, личности и т.д. Кстати, эту задачу решали не только Струве и Франк, но и Ильин.

Почему интеллектуалы, далекие, по крайней мере раньше, от православия, вдруг неожиданно начали проповедовать идеал русского монашеского аскетизма и идеал российской жертвенности и соборности?

Мне скажут, что не надо обращать внимание на все эти чудачества сытых людей, удачливых бизнесменов, которые используют все способы обратить на себя внимание, в том числе и путем пропаганды нового русского изоляционизма, путем таких экстравагантных рецептов, как отказ от изучения иностранных языков в современной школе.

Хорошо. Михаил Юрьев – это бред. Михаил Хазин – это бред. Хотя, на мой взгляд, Хазин верит в то, что говорит, это человек из секты марксистов, ждущих со дня на день краха капитализма и связанной с ним системы ценностей.

Константин Леонтьев, который пытался доказать органическую, национальную природу и русского крепостничества, и русской бедности, просто искал способы успокоения своей совести и находил себе облегчение в разоблачении, как он полагал, уродств Запада, в разоблачении западного гедонизма, западного мещанского, устроенного быта, западного индивидуализма. И потому получалось, что русский «послушный», то есть крепостной крестьянин, «ближе к реальной правде житейской», мудрее, «чем всякий рациональный либерал, глупо верящий, что все люди будут когда-то счастливы».

Но как объяснить тот факт, что пропагандой славянофильства Константина Леонтьева с его идеей особых, противоположных Западу ценностей, занималась специальная VIII секция «Открытого форума» на IX съезде «ЕР». Лично я ни в выступлении Сергея Кургиняна, ни в выступлении Сергея Маркова, Владислава Глазычева и всех других идеологов особого русского пути не увидел особой заботы о судьбе людей, живущих в ветхом жилье и лишенных многих благ современной цивилизации. Рискну утверждать, что новый русский мессианизм идет не от совести и даже не от зряшной гордыни, а от презрительного отношения к народу российскому.

Да, в России, начиная с XVI века, в среде «книжников» всегда была популярна мысль об особом, предназначении России, о духовном превосходстве русской бедности над европейской сытостью. Правда, на самом деле для самого в массе безграмотного крестьянина этой проблемы особости русской цивилизации вообще никогда не было, ибо на Западе он никогда не был, книг не читал, он просто в сознании своем не имел то, с чем можно сравнивать свою жизнь. Хотя, как живописует Иван Тургенев в своих «Записках охотника», крестьянин Хорь, в образе которого выведен грядущий русский кулак, наслушавшись рассказов гостя о Германии, приходит к выводу, что «немцы любопытный народец, и поучиться у них он готов» Славянофильство и сама идея диалога России и Европы – это барская идея.

И понятно происхождение этой, на мой взгляд, компенсаторной идеи. Надо было хоть чем-то успокоить свою «книжную душу». Ведь на самом деле, как это стало ясно всем, кроме наших нынешних славянофилов, русский крестьянин никогда не принял и не согласился со своим крепостным состоянием, в душе никогда не был «послушным», как думал Константин Леонтьев, на самом деле «народ всегда считал крепостное право и несправедливостью» (Н. Бердяев), на самом деле наш народ был европейцев в том смысле, что считал личную свободу высшей ценностью.

Нет смысла еще раз доказывать, что 1917 год и весь последующий ХХ век камня на камне не оставил от мифа об особой, аскетической, богобоязненной, коллективистской русской душе. Смешными и нелепыми выглядят сегодня рассуждения почитаемого ныне на Руси Николая Данилевского о том, что «вообще не интерес составляет главную пружину, главную двигательную силу русского народа, а внутреннее нравственное состояние».

Но сейчас, в начале XXI века, после того, как всем открылась вся правда об Октябре, о большевизме, когда жива и находится перед нами правда о распаде СССР, о 1991 годе, просто смешно выглядят все эти красивые сказки об особой русской душе, которой от природы заказан рационализм и жажда обогащения, жажда своей частной собственности, своей личной выгоды, которая якобы живет только высшими интересами и идеалами. В 1991 году рабочие растаскали по кусочком, до последнего гвоздика свои заброшенные предприятия, как крестьяне растаскали в 1917 году до бревнышка имения своих бывших бар.

Не было в жизни никогда особой русской коллективности. Тем более в труде. Все честные исследователи русского быта послереформенной России, и прежде всего бытописатель крестьянской жизни Николай Энгельгардт, обращали внимание «на сильное развитие индивидуализма в крестьянах, на их обособленность в действиях, на неумение, нежелание, лучше сказать, соединяться в хозяйстве для общего дела… Действительно, делать что-нибудь сообща, огульно, говорят крестьяне, делать так, что работу каждого нельзя учесть в отдельности, противно крестьянам». Николай Энгельгардт в конце 70-х XIX века обнаруживает в русском крестьянине то, что проявилось с полной силой уже во время сталинской коллективизации, что живописал Андрей Платонов в своем «Котловане», что «крестьяне в вопросе о собственности самые крайние собственники, и ни один крестьянин не поступится ни одной копеечкой». А в наше время, во время коллективизации, они резали своих коров, лишь бы не сдавать их в колхоз.

Так вот. Со всей ответственностью заявляю, что сегодня, в начале XXI века, после всего, содеянного и пережитого Россией и россиянами в ХХ веке, могут черпать истины в трудах Николая Данилевского и Константина Леонтьева, могут всерьез рассуждать об особой коллективистской душе, живущей не умом и личным интересом, а прежде всего сердцем люди или слабые, больные душой, или откровенные шарлатаны.

Когда я говорю о тех, кто все де верит в миф об особой русской душе и особом «красном» предназначении России, то я имею в виду тех, кому трудно совместить свой патриотизм, свою любовь к России с правдой о нашей истории, с правдой о наших катастрофах, о наших поражениях, с правдой о причинах надрывных реформ Петра, об ужасах русского крепостничества. Трудно согласиться с участью все время отстающей, догоняющей страны. И надо признать, что в некотором отношении Александр Проханов, предупреждающий, что процесс приспособления в России западных управленческих и экономических моделей окажется сложным и породит «уныние», оказался прав. И даже нынешнему российскому человеку легче поверить в свою принадлежность к особой, уникальной цивилизации, чем приготовиться к длительному, растянутому на несколько десятилетий маршу, возвращающему нас на нормальную, европейскую магистраль.

А потому жив соблазн сказать, что мы выше и лучше Запада, ибо не знали ни эпохи Возрождения, ни реформации, ни эпохи Просвещения. И отсюда соблазн сказать, что чем больше отстали от Запада, тем мы были и есть выше, тем ближе к богу, чем мы были свободнее от материальных благ быта, тем короче была дорога к богу. Все же надеюсь, хочу надеяться, что авторы «Русской доктрины» пишущие, что СССР можно было спасти, если бы Хрущев не перевел народ из сталинских бараков в пятиэтажки, если бы Брежнев и Горбачев не соблазнили советский народ «культом потребительства», «неприличным в своей глупости», культом «сытости», культом «модных вещей», просто не в ладах со своими эмоциями. Ведь стать на позиции того, что русские мыслители называли «соблазном патриотизма», то есть верность правде, сохранить и любить Россию такой, какая она есть, трудно. Легче полюбить Россию за якобы присущую ей «особость», «уникальность».

Но анализ текстов и предположений авторов, к примеру, «Проекта «Россия» заставляет меня усомниться в чистоте их помыслов. Друзья, здесь все же чистое шарлатанство, циничное одурачивание простого народа. Это даже не большевики и не большевизм. Все же его вожди, в силу своего подпольного, экзальтированного сознания и недостаточной развитости ума, могли верить, что возможно чудо, что можно построить экономику, где нет ни частной собственности, ни личного эгоизма, ни конкуренции и т.д. Но за кого принимает нас уважаемый Михаил Хазин, работник Российской Академии наук, когда всерьез утверждает, что «красный проект», то есть идея обобществления средств производства, «исторически совершенно не обречен был проигрывать». Не будет трогать русский опыт. Хотя школьнику известно, что весь пореформенный период, с 1861 по 1914 год, Россия развивалась по темпам роста, по качеству модернизации быстрее, чем советские семьдесят лет, причем, без крови, без каких-либо «проектов». Как известно, за стремлением и Александра I, и его племянника Александра II освободить крестьян от крепостного рабства стоял не мессианизм, а «европейский проект» стыда и совести. И не больше.

Не может не знать Михаил Хазин, что «красный проект» в России был обречен сразу, что не будь ни запредельной для христианской Европы большевистской жестокости, не будь русского долготерпения и огромных природных ресурсов, он был бы отброшен историей намного раньше. Не может серьезный ученый, нормальный, духовно развитый человек, рассуждать о судьбе «красного проекта», не принимая во внимание ни человеческую цену его воплощения в жизнь, ни его реальные результаты.

Я называю нынешние призывы вернуться к «красному проекту», снова закрыть страну от влияния Запада, призывы создать «непреодолимые цивилизационные различия» между новой Россией и современным Западом, призывы создать свой русский, незападный футбол и хоккей, незападную музыку, культуру, искусство шарлатанством, преступным шарлатанством, ибо этот проект – для других, для народа, а не для себя. Никто из нынешних новых проповедников «красного проекта» не живет и не захочет жить в обществе тотальной мобилизации, тотального аскетизма и тотального государственного жертвенничества. Они живописуют в своих статьях красоты нового сталинизма для других, для новых жертв очередной русской скотобойни. Самое поразительное, что авторы «Проекта Россия» этого не скрывают, не скрывают, что все эти технологии изоляции российского человека от Запада придуманы не для себя, а для простого народа. По-видимому, авторам нового «красного проекта» важно, чтобы новые россияне не только согласились на новый изоляционизм, но и были благодарны своим опекунам за то, что они их оградили от необходимости изучать иностранные языки, отучили умом и сердцем воспринимать свою национальную, русскую историю и, самое главное, отучили христианскими, европейскими гуманистическими мерками оценивать и свои права, и свой быт, и свое благосостояние.

На самом деле за «русским проектом» стоит новый расизм, стремление под видом преодоления «тлетворного влияния Запада» превратить народ российский в скопище полулюдей. Авторы проекта «Россия» не случайно противятся какой-либо критической оценке советского периода, утверждая, что наибольший грех – это попытки «поносить» советский период. Скорее всего, снова авторы «Проекта Россия» ставят себе задачу, которую ставили себе идеологи большевизма, то есть чтобы советский человек находил свое превосходство над западным человеком в уродствах своей жизни, в своем бесправии, в своей нищете, в своем атеизме, в своем примитивизме чувств. Кстати, до тех пор, пока железный занавес защищал советского человека от, по словам Михаила Юрьева, «Грязного Запада», он действительно находил свое превосходство и счастье в «лагерном» существовании. До тех пор даже советский крепостной, не имевший паспорта колхозник полагал, что он свободнее, чем американский фермер, до тех пор он, советский человек, был убежден, что он самый свободный человек в мире.

Сначала, когда я начал изучать тексты всех этих новых и старых сторонников «красного проекта», я предполагал, что за всей этой модой на славянофильство, на Николая Данилевского и Константина Леонтьева, за всем этим настырным противопоставлением России и всего русского Западу и всему европейскому стоит элементарное пораженчество новой и одновременно старой элиты. Не стоит забывать, что, к примеру, Михаил Леонтьев принадлежит к числу наиболее радикальных либералов начала 90-х. Сначала я полагал, что все дело в том, что наша околокремлевская элита, наша, как они себя называют, «смыслократия», осознав свою неспособность модернизировать Россию, осознав свою неспособность побороть нынешнюю российскую бедность и нынешнюю российскую разруху, неспособность преодолеть нынешние кричащие различия в доходах населения, просто решила поменять местами добро и зло, решила убедить население, что мы, русские, от природы не приспособлены к нормальной, сытой, удобной жизни, что у нас, у русских, как в свое время у советских, своя гордость.

Отсюда, от желания возродить советское антихристианское и аморальное, классовое отношение к жизни, как мне казалось, идут призывы авторов «Проекта Россия» ни в коем случае не критиковать советское прошлое. Ведь стоит вам чуть-чуть стать европейцем и христианином, то вы сразу увидите, что советская колхозная система была вторым изданием русского крепостничества, что сталинские стройки коммунизма были новым изданием эпохи возведения египетских пирамид. А если, как пишут авторы проекта «Россия», без тотальной модернизации, без надрыва живота своего мы никогда не жили, то и сейчас надо гордиться тем, что у нас все осталось по-старому, по-другому, не как у этих отсталых европейцев.

Но, скорее всего, лично я недооценил претензии идеологов нового русского мессианизма, когда я начал сравнивать рецепты нового изоляционизма, провозглашенные в «Проекте Россия», с рецептами выращивания новых людей Центрально-Лондонского инкубатория, описанных в антиутопии Олдоса Хаксли «Дивный новый мир».

Господа, решиться на реабилитацию и «красного проекта» и «красного террора», решиться на конструирование новых русских людей в пробирке нового русского изоляционизма, решиться на переделку европейского кода и русской музыки, и русской культуры, и, соответственно, русской души могут только сильные люди, люди, стремящиеся к власти. Пораженцы не строят такие грандиозные планы переустройства души и сознания российского человека, какие мы находим у авторов проекта «Россия».

Мне могут сказать, что не следует придавать большого значения всем этим новым увлечениям старой верой в уникальность и русской души и русской истории. Нет ничего более противоречащего иконе русской души, нарисованной славянофилами, чем современный, жесткий, эгоистичный, индивидуалистический русский человек. Никого сейчас не соблазнишь идеей мобилизации, идеей жертвенности во имя общего блага, грядущего рая на земле. Все верно.

Но не следует забывать, что и в 1917 году не было никаких духовных оснований для победы марксистской идеологии коллективного труда во имя будущего царства равенства. Все тогда, в 1917 году, хотели прямо противоположного: не жертвенности, а, напротив, спасения своей жизни от немецких пуль. Никто в 1917 году из крестьянской, подавляющей части населения России не хотел коллективного труда по общему плану, на общественной земле. Все они хотели тогда другого, хотели стать богаче за счет помещичьей земли.

Пока что все в жизни, в идеологии происходит по рецептам Михаила Юрьева. Иван Ильин, Михаил Бердяев – все это лишь декорация нового, якобы антикоммунистического режима. Парадокс состоит в том, что наш бывший президент Путин, говоривший, что лежащие в основе «красного проекта» коммунистические идеалы были «пустыми идеалами», что на самом деле эти идеалы были чудовищами, которые уничтожили миллионы, причем самых талантливых, самых одаренных, самых независимых представителей российской нации, никем не услышан. А сейчас разве нет почвы для соблазна русского человека новым мессианизмом, новым избранничеством? В массе на самом деле нет никакого морального осуждения преступлений большевизма. Новая Россия в массе в моральном отношении стоит значительно ниже, чем советская интеллигенция конца 80-х, требовавшая от Горбачева полностью разоблачить сталинизм. И это, наверное, не происходит еще и потому, что в массе наша гуманитарная интеллигенция в значительной мере связана кровными узами с героями эпохи бури и натиска и полагает, как говорил Егор Гайдар, что его дед был на уровне задач своей эпохи. Не знаю, какие мотивы двигают мессианское, «красное дело» Михаила Хазина. Но, к примеру, Сергей Кургинян откровенно защищает историческое, красное дело своих предков.

Если вы учтете и всеобщее, массовое разочарование и нашими рыночными реформами, и нашей «бутафорной» демократией, то согласитесь, что почва для, по крайней мере, пропаганды и распространения веры в спасительную роль нового русско-красного проекта существует. И самое главное. Конечно, когда-то какая-то часть русского населения жила Богом, верила в него. Хотя следов такой набожной русскости я уже не нахожу даже в «Записках охотника» Ивана Тургенева. Но все же были «Соборяне» Лескова. Но ведь сейчас никакой массовой религиозности нет. Не верю и в религиозность авторов «Проекта Россия». А остались, к сожалению, все те слабости русского человека, которые толкнули его в объятия большевизма, осталось легковерие, дефицит самостоятельности мышления, русский максимализм и наша традиционная вера в чудо.

Так что шансы у новых поработителей России есть. Легко снова сделать рабом русского человека, который, как видно, ничему в своей истории не научился, который по-прежнему легко отдает себя во власть соблазнов избранничества.

И именно по этой причине я продолжаю стоять на своем и настаивать, что «красный проект» - это и есть красный террор, что долг любого патриота разоблачать античеловеческую, антихристианскую сущность и старого и нового российского мессианизма.

http://www.lgz.ru/article/id=4846&top=26&ui=1214514453544&r=450
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments