domety (domety) wrote,
domety
domety

Красный морок

Александр Ципко об угрозе национал-большевизма.

Снова «Красный проект»?

ПРИЗРАК ВОЗВРАЩАЕТСЯ


Статьёй «Призрак возвращается» («ЛГ», № 10) начался разговор о современном состоянии левой идеологии. Подвергшись существенным трансформациям после распада СССР и исчезновения КПСС, она демонстрирует не только удивительную «выживаемость», но и продолжает активно влиять на жизнь многих государств мира.

По мнению же автора предлагаемой читателю статьи, в России она берёт сегодня самый настоящий реванш и становится едва ли не самым модным политическим и идеологическим течением. К чему это может привести? Вот в чём вопрос.

Название своих заметок я позаимствовал из оглавления книги Михаила Леонтьева и Александра Невзорова «Крепость «Россия». Они убеждены в том, что «Россия на протяжении тысячелетия была исключительно проектной страной и просто не может существовать без этого», и что никаких проектных ценностей, кроме красных, антикапиталистических, она не примет.

Произношу вслух словосочетание «красный проект» и внутри себя слышу: «красный террор». Теперь я стал как-то чураться этих страшных звуков душой своей. Может быть, не все в порядке? Ведь могут же вполне вменяемые и респектабельные члены околокремлевского клуба «У Никитских ворот» со спокойной душой, без всякого смущения предлагать России, всем нам вернуться к «красному проекту». Грешен! Название своих заметок я позаимствовал из оглавления книги , читаемой ныне в двух столицах страны, Михаила Леонтьева и Александра Невзорова «Крепость Россия».

Но то, что для меня действительно является драматическим вопросом, для авторов этой книги уже решенная проблема. Они убеждены в том, что «Россия на протяжении тысячелетия была исключительно проектной страной и просто не может существовать без этого», и что никаких проектных ценностей, кроме красных, антикапиталистических она не примет.

Правда состоит в том, что в современной России, в стране проигравшего коммунизма, спустя двадцать лет после начала контрреволюции Михаила Горбачева, красная идея столь же популярна, как и сто лет назад, накануне прихода к власти большевиков. Декоммунизация в оценке советской истории у нас не произошла. Она, эта декоммунизация, появившись в конце 80-х, сейчас просто захлебнулась. Геннадий Андреевич со своей КПРФ и со своей идеей смешанной экономики выглядит просто ренегатом от марксизма на фоне яростных красных – и Сергея Кургиняна, и Михаила Хазина. Поэтому я и начал сомневаться в адекватности механизмов своей души. Может быть, я со своей «перестроечной» душой и «перестроечным» умом уже не в ладах с новой правдой новой России? И тут начинаешь сомневаться в том, что уже скоро полвека, со студенческих лет считал абсолютной истиной, полагая, что марксистскую утопию тотального обобществления средств производства и общественной жизни невозможно провести в жизнь без тотального насилия.

Может быть, и Сергей Кургинян, и Михаил Хазин, и Михаил Леонтьев, и примкнувшие к ним бывшие либералы в лице Сергея Маркова и Владислава Глазычева знают, как воплотить в жизнь не по-ленински, не по-сталински «красный проект», знают, как и свободу совести сохранить, и привить всем членам общества «научное», «единственно верное» марксистское мировоззрение, знают, как провести новую экспроприацию средств производства, экспроприацию полей и фабрик, и оставить всех экспроприированных в состоянии счастья и душевного спокойствия, избежать новой гражданской войны, знают, как вернуться к заветам классовой морали, ведь «красный проект» на то и красный, что он несет в себе «истину» классовой, пролетарской морали, и одновременно сохранить в обществе христианское благочестие морального равенства людей, когда каждый воспринимает другого как равного себе?

Нет, как только я включаю мозги и начинаю всерьез, со знанием дело (все же изучению «красного проекта» таким, как его обрисовали Маркс и Энгельс, я посвятил многие годы своей жизни), я начинаю успокаиваться и прихожу к выводу, что на самом деле реализовать «красный проект» в России снова не только нельзя, но и не надо. При изучении текстов, которые собрали в своей книге Михаил Леонтьев и Александр Невзоров, создается впечатление, что их авторы на самом деле не знают, о чем говорят, и не очень хорошо представляют себе, при каких условиях был реализован в России «красный проект», как он на самом деле функционировал и, самое главное, к каким последствиям он привел.

Рискну предположить, что на самом деле не все ладно не в моей «белой» душе, а в душах тех, кто убежден, что без «красного проекта», без новой, красной, антибуржуазной революции Россия не выживет. И, поверьте, мое предположение о болезни души и ума у сторонников «красного» или, что то же самое, «русского проекта» (о тождестве «красного» и «русского проекта» более подробно потом), имеет под собой основание. Можно ли считать и адекватным, и вменяемым одного из главных авторов проекта «Россия» Михаила Юрьева, который полагает, что мы станем русскими, отгородимся от тлетворного влияния Запада, от его «занудного, суррогатного и импотентного, притом грязного существования» только тогда, когда мы добьемся «полного сворачивания изучения иностранных (читай – западных) языков в школе, когда свернем свое увлечение западным футболом, западным хоккеем» и т.д.

Большинство советской гуманитарной интеллигенции было согласно с тем, что «господство коммунизма» было «самым ужасным из того, что когда-либо переживали
не только европейские народы нового времени, но и человечество в целом».

Конечно радует, что все же у моих политических и идейных противников, у тех, кто ратует за реставрацию «красного проекта», не все в порядке с головой и душой, что поэтому вряд ли новая, молодая Россия пойдет за теми, кто делает сегодня ставку на изоляционизм, кто предлагает нам вычеркнуть из нашей бытовой, экономической и политической жизни все, что связано якобы с «грязным» и «гнилым» Западом.

Но все же настораживает и требует к себе пристального внимания тот факт, что сегодня те, кто, как и я, пытается судить о «красном проекте» и о результатах и последствиях его воплощения с моральной точки зрения, кто полагал и полагает, что аморально и преступно относиться к народу как к кролику, которого можно жертвовать во имя социальной науки, остаются в меньшинстве. Сегодня значительная часть интеллигенция, об этом свидетельствуют не только тексты многочисленных русских проектов и доктрин, но и недавняя, лета 2007 года дискуссия по поводу преподавания обществоведения в школе, полагает, что на самом деле мораль и моральная оценка не применимы к отечественной истории, что, как предлагает тот же Михаил Юрьев, надо гордиться даже тем «величием», которое было достигнуто «особо кровавым путем».

Существо, качественная особенность нынешней идеологической ситуации в России состоит в том, что мы, те кто судит о ленинско-сталинской эпохе как эпохе кровавого эксперимента, кто видит в том, что произошло в 1917 году и в последующие годы, катастрофу национального самоистребления, кто утверждает, что русские проиграли свой ХХ век, кто судит и о ленинизме, и о сталинизме, и о советской политической системе в целом с моральной, христианской точки зрения, остаемся в меньшинстве среди экспертного сообщества, среди нового, так называемого «политического класса».

В советское время, даже в 60-е – 70-е, мало кто опускался до откровенной защиты и классового подхода к морали, защиты и «красного террора», и «коллективизации». Сейчас, к примеру, пруд пруди защитников сталинской коллективизации. Накануне распада СССР и в начале 90-х соотношение сил между противниками и сторонниками «красного проекта» носило прямо противоположный характер. И сам по себе это свидетельствует о существенных переменах в сознании людей, в моральном климате общества. Тогда, 15 – 20 лет назад, такие сторонники «красного проекта», как Нина Андреева, автор письма «Не могу поступиться принципами» в редакцию «Советской России», воспринимались в интеллигентной среде как маргиналы, вся их апологетика Сталина и сталинских побед воспринималась в научной и журналистской среде как проявление их, сталинистов, духовной, моральной неразвитости. Тогда мы, вслед за ставшим в начале 90-х модным Николаем Бердяевым, утверждали, что «коммунистическая идея сама себя изжила, что она не может уже иметь никакого ореола». Сегодня позиция Нины Андреевой, согласно которой все великое, что было достигнуто в советской истории, связано с именем Сталина, становится доминирующим мотивом прочтения национальной истории.

Самое поразительное, что тогда, в начале 90-х, даже многие шестидесятники, так и не сумевшие к моменту распада СССР порвать со своей старой верой в «идеалы социализма», были очень близки к белогвардейской оценке, к оценке большевистского эксперимента как национальной катастрофы. Тогда, в конце 80-х, советская гуманитарная интеллигенция по-разному трактовала причины и истоки так называемой большевистской «мясорубки», одни ее связывали с марксистским учением о «революционном терроре», другие – с русским «крестьянским мы», но двадцать лет назад мало кто мог сказать, что не надо стыдиться «мясорубки», которая дала России державное величие. Тогда все же для многих само собой подразумевалось, что мы, русские, пережили катастрофу и из этой красной, ленинско-сталинской ямы надо как-то выбираться. Тогда большинство советской гуманитарной интеллигенции было согласно с тем, что «господство коммунизма» было «самым ужасным из того, что когда-либо переживали не только европейские народы нового времени, но и человечество в целом. В сравнении с «господством коммунизма», добавлял автор этого тезиса, философ Семен Франк, «любой другой государственный и общественный порядок вплоть до пресловутого азиатского деспотизма, кажется гуманным и либеральным установлением». Якобы модный ныне в России русский мыслитель в изгнании Иван Ильин до конца своей жизни был убежден, что «русская революция есть величайшая катастрофа – не только в истории России, но и в истории всего человечества». По крайней мере советская интеллигенция конца 80-х была согласна с тем, что сталинизм был ужасен тем, что он безраздельно подчинял личность жизни государства. Не могу не вспомнить, что советская интеллигенция в массе испытывала моральное отвращение к «красному террору» 20-х и к сталинским репрессиям, что начатое Горбачевым так называемое «окончательное преодоление сталинизма» связывалось с возрождением общечеловеческой, христианской морали, с пониманием того, что каждая человеческая жизнь самоценна, что нет такой цели, во имя которой нужно обрекать на смерть сотни тысяч, миллионы людей, нет такой цели, во имя которой можно превращать в подопытных кроликов свой многомиллионный народ.

Интересно, что во времена перестройки было модно цитировать «Нет» героя Достоевского Алеши Карамазова на вопрос: «Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка … и на неотомщенных слезках его основать это здание». Сейчас же, спустя 20 лет после перестройки, модно совсем другое воззрение, почти ленинское, модно убеждение, что нравственно все, даже гибель миллионов людей, если она привела к укреплению державной мощи России. Вот такие сегодня времена.

И спешу зафиксировать выводы моего предшествующего анализа. Перестройка была все же оплодотворена ценностями христианской, европейской цивилизации, была связана с убеждением, что все же хотя бы в идеале можно подчинить политику морали, что моральная оценка истории не только возможна, но и необходима. Во времена перестройки мало кто ставил под сомнение и европейскую систему ценностей в целом, и европейскую суть российской культуры.

Нынешняя идеологическая ситуация отличается тем, что она пытается вывести и политику, и изучение общественной истории за скобки морали, за скобки европейской христианской морали. Все нынешние «русские» проекты на самом деле являются «красными», ибо они строятся на отрицании европейских ценностей, ставящих во главу угла счастье и свободу каждой человеческой личности, ибо лежащая в их основе идея мессианизма выводит за рамки морали и политику, и быт, и жизнь людей.

Несомненно, моральное и духовное преодоление коммунизма и остатков сталинизма несло в себе и много негативных черт, на волне преодоления коммунизма расцвела смердяковщина, расцвел национальный нигилизм. Так что у авторов «красного» (читай – «русского») проекта есть достаточно оснований критиковать пораженчество и пораженческие настроения конца 80-х – начала 90-х. Но тем не менее нас, перестроечную интеллигенцию, оправдывает то, что вся наша русская общественная мысль в лице ее выдающихся представителей, выросшая из осмысления «большевистской катастрофы», тоже исходила из ценностей европейской, христианской цивилизации, исходила из того, что человеческая жизнь самоценна.

Ни один из авторитетных, выдающихся российских мыслителей, кого мы в России почитаем, ни Николай Бердяев, ни Семен Франк, ни Петр Струве, ни Иван Ильин, не страдали болезнью мессианизма, не были сторонниками особого русского пути, особых русских ценностей. Для всех них, кого мы по праву называем гениями русской общественной мысли, было очевидно, что возрождение здоровой, сильной и независимой России необходимо начинать с очищения русского духа от большевизма, от осознания противоестественности и греховности марксистского коммунизма. Для них было очевидно, что это самоочищение, это выздоровление должно основываться на европейских ценностях свободной личности. Начинать освобождение России от коммунизма, предугадывал Иван Ильин, необходимо с возрождения «бережного отношения к человеческой личности: к ее достоинству, к ее свободе». И при этом, как они, наши русские мыслители, считали, не должно быть никакого самолюбования. Тем более, писал тот же Иван Ильин, в этот момент освобождения от коммунизма было бы нелепо менять прежний коммунистический мессианизм на новый, русофильский, было бы нелепо «ставить себе задачу русификации Запада», что, с его точки зрения, было бы равносильно «продаваться духовно-беспочвенной и нелепой национальной гордыне и проявлять сущее ребячество в государственных вопросах. Мы сами не оправдались перед судом истории. Мы не сумели отстоять ни нашу свободу, ни нашу государственности, ни нашу веру, ни нашу культуру. Чему же мы стали бы «обучать» Запад? Русский народ должен думать о своих собственных недостатках и пороках, о своем духовном возрождении, укреплении и расцвете, а не о том, как бы ему навязывать искаженное «русскоподобие»…»

Сегодня так называемому «сознательному патриотизму» русских философов Серебряного века мы противопоставляем своеобразный национал-патриотизм, убеждение в изначальном духовном превосходстве русского народа над всеми другими европейскими народами. Вместо того, чтобы свободу от коммунизма использовать для его духовного изживания, для осмысления причин, последствий смертоубийства эпохи социалистического строительства, чтобы проникнуться состраданием к миллионам невинно убиенных, погибших в тюрьмах, пересыльных пунктах соотечественников, чтобы понять, как много мук и страданий претерпел наш народ – «первопроходец социализма», вместо того, чтобы выработать в себе отвращение ко всем этим кровожадным, мессианистическим идеалам, вместо того, чтобы взывать к совести нации, они, новые властители дум, начали наущать национальную гордыню, начали убеждать людей, что в кровавости и нашей революции и нашего социалистического строительства и состоит наше национальное величие.

Они начали смотреть на все произошедшее с нами во времена социалистического эксперимента другими, нехристианскими и неевропейскими глазами, они начали находить достоинство и привлекательность в том, от чего ужаснулась и содрогнулась российская интеллигенция в изгнании.

Не могу не вернуться снова к утверждению одного из главных авторов книги «Крепость Россия», который утверждает, что «не надо стыдиться» того, что «наша (советская) держава добивалась особо кровавым путем». Самое главное, что она все же чего-то добилась. Пугаться надо не того, что «красный проект» забрал так много жизней, что он опозорил российскую нацию изощренными методами пыток и убиения людей, рассуждает Михаил Хазин, а того, что мы с ним расстались, его «разрушили». Пугаться надо того, что мы остались без особого своего «красного проекта».

Не могу не видеть, не могу не сказать, что качественная особенность новой, нынешней идеологической ситуации состоит в том, что в ней на самом деле нет ничего нового. Просто те взгляды, оценки Октября, Сталина, Ленина и методов социалистического строительства, которые в конце 80-х воспринимались как признак маргинальности, признак реакционности, духовной неразвитости, сегодня стали признаком респектабельности, принадлежности к «смыслократии», к main stream нашей новой России. Не повезло Нине Андреевой. Ее идеи, ее трактовка и советской истории и роли Сталина в российской истории стали популярны в новой России тогда, когда о ней забыли. А вот Александру Проханову и Сергею Кургиняну повезло. Они дождались своего часа, они дождались того времени, как их странный патриотизм, утверждающий, что русские от природы не могут строить свою жизнь и государство без надрыва, без «мясорубки», без «великой идеи», без тотальной жертвенности, что мы для того, чтобы совершить культурную революцию, обязательно должны были изничтожить «образованную Россию», или чтобы построить заводы, должны были обязательно отправить в мир иной миллионы крестьян, стал почти что государственной идеологией. К счастью, «почти что».

Не могу не отметить, что все та же Нина Андреева все же тоньше, аккуратнее подходит к оценке Сталина и его эпохе, чем нынешние «смылократы», требующие в принципе отказаться от моральной критики своей национальной истории. Нина Андреева боялась, что вместе со Сталиным мы выкинем на помойку истории «беспримерный подвиг целого поколения советских людей». Сегодня наставники нашей молодежи, которым поручено писать учебники для высшей и средней школы, решают все вопросы проще, они вообще предлагают запретить критику своей национальной истории. «Отношение к своей истории, в особенности как к предмету изучения в школе, в принципе не должно быть критическим, что бы в ней ни было». И точка.

Не могу не заметить и то, что все же классики «красного проекта» были больше европейцы, чем их нынешние российские эпигоны. Они, и Маркс, и большевики, выводили из-под суда истории «революционный терроризм», но активно использовали христианскую мораль при критике уродств капитализма. И советская власть не имела ничего против морали, когда она использовалась для разоблачения уродств и зверств российского крепостного права. Даже Геннадий Андреевич, у которого бывшие либералы начала 90-х, включая бывших сотрудников Фонда Карнеги, украли идею особого русского пути, идею русского антизападного проекта, не был против европейской, христианской оценки своей национальной истории. Он, лидер КПРФ, забывает о христианских, европейских ценностях, о стыде и совести, о самоценности каждой божьей твари только тогда, когда он славит и Октябрь, и Ленина, и успехи социалистического строительства, но он, Зюганов, превращается в яростного европейца, когда начинает судить реформаторов начала 90-х. Здесь он вспоминает о каждой душе, загубленной наркотиками, о душах убиенных младенцев во время абортов и т.д.

Те же, кто перехватил сегодня у Геннадия Андреевича идею особой русской цивилизации, кто убежден, что без «красного проекта» мы не выживем, вообще отрицают мораль, отрицают христианские ценности в принципе.

Я понимаю, что на самом деле было трудно выполнить моральные заветы русских мыслителей в изгнании, было трудно осознать всю глубину морального падения миллионов людей, включенных большевиками в процесс национального самоистребления. Страшно, мне самому страшно признаться, что во многих отношениях, по своей античеловеческой сущности наш российский большевизм не просто близок к национал-социализму, а превосходит его. Преступления национал-социализма и прежде всего его самое страшное преступление, так называемое «окончательное решение еврейского вопроса», имеют какие-то аналогии в человеческой истории. Были случаи, когда народ-завоеватель пытался уничтожить до последнего младенца покоренный народ. Но никогда в истории не было такой дикости и варварства, не было случая, чтобы собственная национальная власть относилась к своему народу как к стаду коров и по своему усмотрению, по своей прихоти его методически уничтожало. Победа большевизма, как писал в свое время автор «Солнца мертвых» Иван Шмелев, означала превращение «огромного полуторастамиллионного народа в положение скота на бойне». Национал-социалисты повинны в геноциде еврейского, цыганского народа, они намеревались после победы заняться геноцидом славян как «неполноценных арийцев». Большевики, и это невозможно оспорить, занимались самогеноцидом, уничтожением наиболее сильной, одаренной и образованной части своего народа. Разве планомерное уничтожение казачества, объявленное Свердловым с согласия Ленина, не было геноцидом в его классическом определении? Разве вывоз фуражного и продовольственного зерна за границу в начале 30-х, во времена неурожаев, вывоз продовольственного зерна за границу, приведший к гибели десятка миллионов крестьян в Поволжье, на Украине, в российском Черноземье, не является актом геноцида? Разве повсеместное перевыполнение планов по отстрелу «врагов народа» в конце 30-х не является геноцидом, на этот раз геноцидом «красного офицерства» и победителей в гражданской войне?

Самая страшная правда состоит в том, что многие механизмы и приемы борьбы с политическими противниками придуманы большевиками. Большевикам не хватало только инженерной выдумки, чтобы додуматься до газовых камер. Они, большевики, и во времена Ленина и Сталина прибегали к примитивной машине смерти, когда обреченные на смерть сами роют себе могилы. Хотя есть основание говорить о том, что по количеству убиенных в день на одном, отдельном полигоне смерти, большевики – и ленинцы, и сталинцы – переплюнули нацистов. По крайней мере, у большевиков никто не может отнять пальму первенства в организации поимки и отстрела так называемых «заложников». За убийство большевика Войкова было поймано на улицах Москвы двадцать прилично одетых людей, смахивающих на «бывших», и здесь же, ни за что, без суда и следствия расстрелянных. Немцы применяли эти же методы отстрела заложников за акции партизан, правда, на оккупированных территориях, в Польше, в Белоруссии. Во время недавнего посещения бывшим президентом России Владимиром Путиным так называемого Бутовского полигона НКВД ему рассказывали, что только за день 1938 года здесь было расстреляно 502 человека.

За попытками лидеров «Демократической России» начала 90-х, в том числе и Галины Старовойтовой, добиться для бывших работников НКВД нашего, отечественного «нюренбергского процесса» стояло непонимание уникальной, неповторимой природы большевизма. Большевизм победил благодаря поддержке народа российского, который сам себя загнал на бойню большевизма, и осуществил этот планомерный отстрел народа его же руками. Хорошо. Вы найдете себе стариков, которые выполнили приказ своих начальников и расправились со своими жертвами. Но разве меньшую ответственность за преступления Сталина несут многотысячные партийные массы, которые активно поддерживали идею усиления классовой борьбы по мере успехов социализма? Или же тысячи людей, которые рукоплескали страстным обвинительным речам прокурора смерти, речам Вышинского?

Я лично был всегда, даже когда мое мнение как разоблачителя идейных истоков «революционного терроризма» имело какой-то вес, и против суда над КПСС, и против люстрации, и тем более против нелепой затеи привлечь последнего Генерального секретаря КПСС Михаила Горбачева к ответственности за преступления большевизма. Тем более, что на роль главного судьи на этом процессе претендовал бывший секретарь ЦК КПСС, секретарь МГК КПСС Борис Ельцин.

Но я надеялся, что у нас хватит и души и ума, чтобы официально осудить преступления большевизма, тем более, когда они были одновременно и преступлениями против человечности, чтобы назвать имена всех тех, кто стал жертвой большевистского террора, чтобы в местах большевистских зверств построить часовни, вывесить мемориальные плиты с именами жертв красного, большевистского террора, просто сделать то, чтобы народ, новые поколения россиян не забывали о преступлениях большевистской эпохи, чтобы каждый понимал, что преступление всегда есть преступление, что жертвы этих преступлений не лишены нашего сочувствия и сострадания.

Но не могу не видеть, что духовное, идейное развитие России в последние годы идет в прямо противоположном направлении. Мы легко и быстро преодолели коммунизм в экономике, раздали все национальное достояние в руки нескольких десятков олигархов. Но в идеологии, в морали мы не только ничего не делаем для преодоления классовой морали, для преодоления ленинского «нравственно все, что служит победе коммунизма», но, напротив, восстанавливаем, реабилитируем ленинизм. Мы возвращаемся сегодня к текстам и истинам учебников по истории КПСС. Обратите внимание. В ответ на украинское националистическое прочтение истории и истоков голодомора 30-х годов, наша Дума решила ответить еще языком марксизма-ленинизма. Якобы не было сознательного убийства людей искусственным голодом, а было лишь «уничтожение мелких собственников», которое было вызвано решением задачи – получения армии рабочих для ускоренной индустриализации страны.

Но тот, кто умеет видеть, тот видит, что современная Россия стремится просто вычеркнуть из своей истории все катастрофы и преступления, все, что связано с «великой кровью». И делается это путем посадки на том месте души, где должны произрастать совесть, сострадание, в конце концов – стыд за преступления наших дедов и прадедов, прямо противоположных чувств, чувства национальной гордыни, чувства национальной особости, исключительности. И тут снова не могу не вспомнить текст письма Нины Андреевой, ее утверждение, что для людей, которые живут в «эпоху бури и натиска», все эти чувства – и жалость, и сострадание – оказываются на задворках души. Но и тут Нина Андреева выглядит куда больше европейцем и гуманистом, чем нынешние поборники «красного проекта», навязывающие нам идею особости и исключительности и русской истории и русской души. По крайней мере, в этом письме нет оправдания крови, ни своей, ни чужой. Нина Андреева, как она пишет, вместе со всеми советскими людьми «разделяет гнев и негодование по поводу массовых репрессий, имевших место в 30 – 40-х годах по вине тогдашнего партийно-государственного руководства». Как коммунистка, Нина Андреева, естественно, не проводит различий между своей кровью, пролитой Сталиным, и чужой кровью.

А тут, в текстах проекта «Россия», мы находим нечто такое, чего никогда не было ни в марксизме, ни в большевизме, тем более, в традициях русской общественной мысли, тем более в классической российской литературе. Большевикам не было жалко крови «эксплуататорских классов», крови, пролитой во имя идеалов коммунизма. Но они никогда не проводили различий между кровью российской и нероссийской. А тут Михаил Юрьев говорит, что, конечно, о нашей крови, пролитой в эпоху великих свершений, можно сожалеть, тут нет оснований «радостно восклицать», но «по поводу пролитой крови других народов комплексовать не надо вовсе».

Кстати, тексты нынешних адептов «Проекта Россия» и «Русской доктрины» подтверждают мой тезис, что чем больше идея особой русской миссии овладевает автором, тем глубже и серьезнее его разрыв с моралью и человечностью.

По-видимому, с одной стороны, нынешний моральный кризис эпохи первоначального накопления расчистил почву для произрастания национал-мессианизма, для отрицания морали в политике. Но, с другой стороны, активно внедряемая в сознание масс идея особой русской души и особого русского пути подрывает остатки морального чувства, и прежде всего стыда и совести.

Новое в моральном нигилизме нынешних «смыслократов», адептов «красного проекта» по сравнению с традиционной классовой моралью Нины Андреевой состоит в том, что они всю российскую историю рассматривают как эпоху «бури и натиска». В результате получается (речь идет об авторах книги «Крепость «Россия»), что мы, русские, призваны историей все время находиться в состоянии политического экстаза и тотальной мобилизации, что все нормальные человеческие потребности, радости быта, достатка, устроенной жизни нам чужды. Искал слова для выражения последней мысли и вспомнил, что все это уже было, что в самом начале перестройки Александр Проханов писал, что мы рождены для бури и натиска, что мы в можем работать эффективно только в состоянии мобилизации, когда перед нами великая историческая цель.

Не могу не сказать, что авторы книги «Крепость Россия» сегодня, спустя двадцать лет, воспроизводят и по словам и по мыслям все те доводы против перестройки, которые сформулировал Александр Проханов в 1987 году. Он, Александр Проханов, тогда говорил, что перестройка, сама идея мерить советскую жизнь западными мерками, идея догнать Запад и по уровню жизни, и по развитию промышленного производства, сельского хозяйства, неприемлема, ибо является покушением на нашу национальную самобытность. Сама попытка, говорил тогда А. Проханов, перенять западные «управленческие и экономические модели, ставит нас в хвост западной цивилизации», «лишает нас суверенного пути, порождает комплекс неполноценности, предлагает уникальному общество, выбравшему социализм, тривиальные пути и схемы, обрекающие нас на уныние».


ДАЛЬШЕ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments