domety (domety) wrote,
domety
domety

Глава 5. Сильные мира сего

Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце.
Псалтырь, 72:7

Шеренги перестроены,
Удвоены, утроены
Штабные штабеля,
И на вершине случая -
В тоске благополучия -
Цепные кобеля.
Александр Градский


Раскрыв нумер «Госкурантов», Евгений Маркеллович Скопин был неприятно удивлён сразу двумя материалами, причём каждым из них – неоднократно. Во-первых, он ожидал прочесть итог совместной с Аргенидом работы. Но статья (вопреки желанию Аргенида подписанная обеими фамилиями) оказалась озаглавлена не «Физики бьют Баклана», а «Физики бьют баклуши?». Вместо: «Материализация духов вышла паром. Раздача слонов не состоялась» – было сказано: «Обещанные Бакланом чудеса макропулизации отложены до лучших времён». Больше всего Евгений Маркеллович был удивлён и возмущён заменой краткого причастия «втиснуто» на «понапихано», а также исчезновением, чёрт возьми, кавычек! В них была заключена цитата из Баклана: «Традиционная наука считает, что все законы физики уже открыты и объяснены. Если следовать этой логике до конца, то даже писание диссертаций нужно объявить ересью или фальсификацией».
- Какая пошлость! Всё насмарку! – грозно прошептал Скопин.
- Бедный Евгений Маркеллович! – воскликнула Зумрут. – Опять вас газетчики обидели? Давайте я вам чайку налью!
Во-вторых, на той же полосе была помещена заметка «Учёные о «чистой хронологии», осветившая конференцию «ЧХ в гуманитарном дискурсе», что прошла в НИИ семантики и эпистемологии.
- У нас уже в «Госкурантах» пишут о семантике! – съязвил Скопин. – Новая Италия, право слово! Сладкая жизнь! Ни одной книжки в домах и семантика в газетах! А «чистая хронология», оказывается, всё ещё коптит!
К раздражению Евгения Маркелловича, в заметке было сказано, что крупнейшие семантики страны нашли в «чистой хронологии» кучу рационального зерна.
- А ведь начальники прочтут эту ерунду и подумают, что семантики – это люди, которые полномочны произносить решающее слово в таких вопросах!
Что тоже странно, в заметке был упомянут известнейший поклонник «чистой хронологии» композитор П.П.Лужин, о котором «Госкуранты» давно не писали – вследствие гадостей, учиняемых Пётром Петровичем назло цезарианскому режиму.
- Решили, наверное, что «чистая хронология» сама по себе дискредитирует Лужина, – предположил Скопин. – Или наоборот. В любом случае, нельзя же в такой газете так беззубо писать о подобных явлениях. Всё равно, что спокойно констатировать: «Глава «Православного союза язычников» Жук Ведунов опять заявил, что вирус шимпанзейного СПИДа вывели иудеомасоны из Пентагона, а приезжие чучмеки намеренно заражают им русских через воду, гадя в нашу славяно-арийскую канализацию». Семь фактов глупости в одном предложении, не говоря уже о хамстве!
- Жук? – переспросила Зумрут. – Это его родители так назвали?
- Это он сам себя назвал в честь маршала Жукова.
- А что такое «чистая хронология»?
- Система мира, в которой вся история умещается в тысячу семьсот лет. Или в тысячу. В эту систему не вписываются ни Моисей, ни Христос, ни Мохаммед.
- А что ж тогда остаётся?
- Сплошной прогресс. Ничего, кроме прогресса.
- Тоска… – заключила Зумрут.

* * *
Мстислав Сергеевич Гор был погружён в меланхолию. Он сидел в тёмно-алом бархатном кресле, одетый в серый колет и погружённый в меланхолию по шею.
Спиною к бархатному боку привалилась Иха. Сидя на ковре в леопардовой шёлковой пижаме и вытянув ноги со свежим нежно-салатовым педикюром, она бы-стро перелистывала страницы мягкой книжки.
Потёршись о валик затылком, отчего её распущенные волосы прилипли к бархату, Иха спросила, воздев глаза к потолку:
- Мстислав Сергеевич, а вы читали сочинение Штрейкбрехера “Китайский вопрос и наш ответ”?
Гор склонил голову набок, положив щёку на окрученный алыми шнурами наплечник, и посмотрел Ихе в глаза. Они показались ему слишком глубокими, и это ему не понравилось.
- Зачем? - удивился Гор. – К чему мне эти глупости?
- Ответ идиотский, - оборвала его Иха. - А вопрос очень даже ничего... Насколько мне известно, про вопрос писал Вележский. Помните? Он человек несколько наивный, при этом слегка расхлябанный. У него вечно даже секретные документы были компотом залиты. Но дело своё знает. Недооцениваете вы Китай, Мстислав Сергеевич. Они нам весь пикник обгадят.
Гор вспыхнул:
- Всё будет так, как написали мы с Тускубом. Розенштейнбергиса можно считать маразматиком, но он тоже согласен...
- Железная логика, – подтвердила Иха.
- Во-первых, всё чушь и к нам не относится, – рефутировал Гор.
- «Всё на свете чепуха, остальное – враки», – согласилась чёртова язва.
- Во-вторых, когда цезаризм рухнет, окончательно похоронив под собою Рутению, а мы появимся на сцене, мир оцепенеет лет на двадцать...
- ...В благоговении перед вашим величием, Мстислав Сергеевич, - подсказала Иха. - Я понимаю, что всех можно считать дураками, но зачем считать себя клитором вселенной? Может, оно и так. Но другим-то этого за собственной задницей не видно! У людей стирка, глажка, готовка, футбол с мордобоем, сорок веков на вершине пирамид и прочее шкурничество. Будут они щёлкать клювом из-за какого-то Марса! «Это что ещё за астрономические новости?» Мало ли, что с неба свалится! Уверяю вас, Мстислав Сергеевич, поквохчут они с полгодика, подправят мидовские инструкции с генштабовскими картами, а потом забудут о нас, как о соседях в вагоне метро. Мы вошли, на нас глянули, «пожалуйста – спасибо». Но поезд тронулся, и больше мы не новые лица, а привалившаяся биомасса. И начнут пихаться. Как лица (а не как задницы) мы будем интересны только профессиональным организаторам симпозиумов и прочей международной шушере. Зато вы способны стать героем жёлтой прессы, то бишь светской хроники. Представляете: “Присутствовали: принцесса Агриппина, Оксана Анненкова, Абрахам Чиззи, а также руководитель марсианской дипломатии Мстислав Гор. Последний известен тем, что собою не торгует”. Может, нам пожениться? Какова тема! Скандал с продолжением! Я выкидываю из окна принцессу Агриппину!
- Я заставлю считаться с нами весь мир! - выкрикнул Гор в пространство и вскочил на ноги.
- Надоели вы мне со своей считалкой, Мстислав Сергеевич! - сказала Иха, укладываясь поперёк горячего кресла. На полу она оставила книжку с жутким фотомонтажным уродом на обложке: девушкой наполовину русой, наполовину чернявой, с одним глазом европейским и таким голубым, какие бывают только в теории, а другим - раскосым.
Иха выгнула спину на валиках, болтая ногами и свесив голову. Её волосы бледноватым яичным желтком расплылись по ковру.
- Неужели вы, со своим положением, до сих пор не заметили: когда с тобою все считаются, это так обременительно! Лучше жить незаметно, но весело. И умереть красиво.
- Да пошла ты со своей смертью! - выпалил Гор, судорожно обернувшись в дверях. В животе стало холодно, и Мстислава Сергеевича качнуло. Схватившись за тёмную дубовую притолоку, он собрался духом, встал в профиль и скомандовал. - Чтоб через двадцать минут были готовы к выезду!
Мстислав Сергеевич, конечно, не надеялся, что Иха подскочит, вытянется и ответит: “Слушаюсь!”. Однако он рассчитывал, что та хотя бы обернётся и скажет: “Хорошо”. Иха же повернулась к нему леопардовым задом, задрала к потолку руку и ногу, потянулась и со скрипом выжала из себя: “Ладно...”.

* * *
Через четверть часа Мстислав Сергеевич изучал себя перед большим зеркалом в прихожей. По своему обыкновению, он был в сером земном костюме, только уже не переливчатом, а тонкой бархатистой шерсти. Намеднишний матовый алый галстук (в тиснёных цветах для слепых) ещё не вернулся из чистки. (Иха утверждала, что глупо стирать вещь, равномерно вымоченную в хорошем коньяке, но у Мстислава Сергеевича от одного этого слова в горле квакало). Теперь же Гор предпочёл блестящий шёлковый галстук, тоже алый, вдоль и поперёк расчерченный матовыми кривоватыми линиями, которые так нравится проводить шизофреникам.
- Браво, Мстислав Сергеевич! - воскликнула Иха, сбегая по лестнице. - Вот за что я вас люблю, так это за способность к регенерации лобных долей! Грабли - хрясь! грабли - хрясь! грабли - хрясь! И несмотря ни на что, такое самообладание! Опять едем по девочкам?
- По мальчикам, - зло выпалил Мстислав Сергеевич.
- Да вы прогрессируете! Прямо спартанец! - Иха расправила на себе зелёный галстук и размазала старый пепел по жилету, очень кстати серому в изумрудную и белую полоску.

- Говорят, что вы в притонах
По ночам поёте танго…


– пропела Иха и похлопала Мстислава Сергеевича по щеке, чего не делала с весёлых дней и погромных ночей в секретариате Коллегии.
- Нас ожидает Маузер, - пояснил Мстислав Сергеевич.
Гору Ихин юмор был известен уже много лет и по-своему даже приятен ему и дорог его сентиментальному, памятливому сердцу. Однако Гор становился всё официальней, и неловкость от Ихиной расхлябанности лишь усиливалась.
- Маузеру мы не понравимся, - заметила Иха с серьёзнейшим видом и тут же, сделавши большие чувственные глаза, томно прибавила: - Он сочтёт нас недостаточно сексуальными...
- Вас - точно, - резко ответил Гор. - Почему на вас либо Чикаго времён prohibition, либо гоночная кожура?
Иха рассмеялась:
- Мне надеть мундир или камуфляж? Какие аксессуары: меч и трость или плётка для садо-мазо?
- Учитесь носить платья! - распорядился Гор. - Вы уже достаточно вращаетесь в здешнем высшем обществе.
- Мстислав Сергеевич, тут же сплошной Чикаго и садо-мазо! – неотразимо улыбнулась Иха и железной рукою взяла его под локоть.
Накинув пальто, они спустились в чистый подвал. Вдоль стен тянулись жёлтые кабели и водопроводные трубы, по марсианской привычке выкрашенные в голубой цвет. В углу, словно пачки спичечных коробков, перевязанные шпагатом, были сложены бурые издательские свёртки книг. Из разворочённого свёртка выглядывали корешки сочинения Ивана Васильевича Русскина “Прогрессивный задел”. На полу валялась мягкая книжка Бляхера “Latinica bez durakov”, не то ухондоканная при перевозке, не то раскритикованная мышами. Поверх свёртков белели обрезами, поштучно затянутые в плёнку, несколько остатних англоязычных экземпляров «Тьмы во мгле» и «Снасильничанной демократии». (Так Мстислав Сергеевич переводил названия «The Kremlin in Darkness» (дьявольски смелое сочинение Софы Шухер) и «Raped Democracy» (глубокое исследование Жерома Таксиля), а перевод, предложенный Ихой, в приличном обществе был совершенно неприемлем).
Гор побренчал ключами, отворил створку железной двери и пропустил Иху вперёд, заслужив одобрительный возглас:
- Мстислав Сергеевич, вы сама галантность! Говорю вам это, как один галантный кавалер другому, ещё более галантному!
- Вечно вы чепуху болтаете и, что пуще, всегда одну и ту же! – мягко возмутился Гор, которому совсем не хотелось тратить силы на препирательства.
Иха улеглась в металлическое яйцо, застегнула ремень и скабрёзно усмехнулась, когда Гор лёг рядом с нею. Яйцо закрылось и заскользило по наклонной, всё быстрее и быстрее.
- Какова будет легенда? – спросила Иха, когда они пролетали, пожалуй, уже под шоссе Вольтерьянцев или под бульваром д’Аламбера. – Вы ведь не собираетесь устанавливать ультрамариновую диктатуру? Допустим, с полицаями и бургомистрами трудностей не возникнет. Но есть ещё народ – этакая капризная дрянь, по вашему выражению. Он Володю Адамова не переварит – сразу же срыгнёт вместе с Гонорьевым, Штейнбергом, Жеребчиковым и прочими продвинутыми. А мы сиди в ультрамариновой блевотине.
Мстислав Сергеевич улыбнулся с гордостью большого непонятного художника:
- По-вашему, Адамов – ультрамариновый принц? Заблуждаетесь. Мы патриоты. В отличие от Цезаря, у которого нет никакой фантазии. Мы восстановим великую державу. Обеспечим социальную справедливость, какой и раньше не было. Но при этом гарантируем полнейшую свободу. С роликами и пивом.
- Как вы это умудритесь подать?
- Иха, как вы при своих двадцати годах беспорочной службы умудряетесь вести столь разнузданный образ жизни?

* * *
Одна выгодная черта отличала Евгения Револьтовича Маузера от прочих очень богатых и просто богатых людей – Маузер никогда не лез в общую кучу. В одиночку он пробивался к успеху, зарабатывал и тратил деньги, принимал победные решения, выигрывал, изредка отступал, непременно брал реванш и творил всяческие глупости и пошлости. К нему никто не мог подкопаться. Маузера можно было уличить во рвачестве (как любого ему подобного), но бессмысленно было бы обвинять его в неблагодарности. Евгений Револьтович слишком рано на собственной шкуре по-собачьи прочувствовал, какие тумаки следуют за будто бы праздными взглядами зевак или за панибратским причмокиванием скородрузей, предлагающих подачку.
Нет уж! Евгений Револьтович не заводил компаньонов, чтобы потом не пришлось от них избавляться. Евгений Револьтович не заводил дружбы с нужными людьми, а довольствовался лишь нужнейшими. Он был почти одинок и подчёркнуто секретен. С нужнейшими делался отстранённо-приветлив, холодно-мягок, но очень щедр. Его забавило, когда взрослые люди осторожно приближались к нему, смиренно его выслушивали, смеялись над его шутками и, если уж оправдывали доверие, удостаивались награды. Поначалу они бывали в два, а то и в три раза старше наглого молодого человека Жени. Однако, рано заматеревший Маузер вёл себя с «пердунками», как вальяжный ревматического дядя. Такой лишний раз не шевельнётся и предлагает хорошим деткам, выполнившим все задания, самим взять из чулана удочку, а из вазочки – конфет. Евгений Револьтович был достаточно силён, чтобы пустить в оборот нужнейших людей, убедить их в своей благости и уже их руками расставить по местам нужных. Способному человеку совсем не следует лично возиться с нужными людьми, если к ним ведут невидимые нити, а уж Евгений Револьтович был великолепным кукловодом.
Ещё в институте его называли «Телекинезист», или, сокращённо с именем и фамилией, «Телевгезер». Казалось, что Телевгезер одним взглядом вынет из кого хочешь душу, заставит уступить место, сбегать за пирожками, раздеться, отдаться, поставить «отл.» вместо «неуда». В дальнейшем способности Маузера только шлифовались. Дружба с одним лишь Гонорьевым принесла ему не менее миллиарда, причём безупречно честного. Евгений Револьтович только дружил. Гонорьев дружил и создавал условия. Остальное делали проверенные менеджеры, многажды просвеченные взглядом Евгения Револьтовича, из которого бы вышел гениальный таможенник. Сам Гонорьев заработал сущие копейки – миллионов десять или двадцать, заляпался по уши и трясся, заслышав слово «проскрипция». К счастью, Маузер наладил отличные отношения с Валентином Алексеевичем, и тот сам не трогал Аркадия Иннокентьевича и другим не советовал.
Евгений Револьтович Маузер никогда не лез в общую кучу. Поэтому обосноваться он решил подальше от правительственных трасс, всё больше похожих на тромбозные вены, от придорожных шашлыков (которые за несколько лет стали дороже устриц), от апельсиновско-жолобовских кутежей с шутками Леона Кабатчика и презентациями книг Елены Зооболотниковой, от аукционов с картинами «Девочка-суккуб» и «ВДали от Пикассо». (При взгляде на такое искусство утончённому Гондольеру становилось плохо, а грубый Маузер только и понимал, что прикольно вроде, но говно). Всё это было слишком суетно и не то, чтобы просто дорого, а дорого, мало и несолидно. В своё время Евгений Револьтович нахлебался общепитовской баланды и быстро усёк, что блестящая хрень, именуемая странным словом «гламур», очень похожа на фольгу и марлю школьных утренников. Маузер возненавидел рестораны – в любом фарфоре, в любом серебре виделись ему щербатые столовские миски и сиротские алюминиевые ложки. Он хотел дышать собственным воздухом и желал быть частным до мозга костей, до последнего сперматозоида.
Потому-то поселиться он решил подальше от Города. Он стремился к одиночеству. Никаких сукиных детей, равняющих его с собою. Только он и заведомо низшие. Он хотел царствовать, а не выпендриваться. Евгений Револьтович Маузер желал быть королём. А Леона Кабатчика и приватно позвать можно.

* * *
Места вокруг особняка были живописнейшие. Впрочем, если бы Евгений Револьтович снизошёл до немногочисленных жителей окрестных деревень и пообщался бы со здешними, он, быть может, распорядился бы выбрать для строительства другое место. Хотя кто знает! Может, остался бы наперекор всему при своём да ещё велел бы отгрохать что-нибудь позавлекательнее. Любил Евгений Револьтович упрямствовать и бросать вызовы - всем, от Бога (непонятное и необязательное существование которого порою допускал) и до чёрта включительно.
Дело в том, что пригорки, облюбованные Маузером для центрально-русской резиденции, считались прежде местом нехорошим. В начале XX столетия Терентий Терентьевич Елимов, краевед из близлежащего уездного города, писал в книжке об уездных истории, быте и нравах, что немало народных преданий самого зловещего и отчасти суеверного толка связано с источниками, лощинами, перекрёстками и прочими топографическими незначительностями, от коих воображаемые линии замечательным образом сходятся в деревне Пандемоново. Тактичный Терентий Терентьевич, впоследствии сгинувший в недрах ОГПУ вместе со многими другими буржуазными краеведами, не упомянул о том, что округа издавна полнилась чисто земными преданиями и слухами о буйной истории, быте и нравах самой деревни Пандемоново.
То соберётся барин, Пандемоновым да ближними сельцами Крахоборами и Сиропузами владевший, церковь строить, чтобы не топать пандемоновцам каждый праздник три версты до Сиропузов. Тут пандемоновцы в воскресный день вместо закуски схватятся с артельщиками да зашибут уездного архитектора, больно прикипевшего то ли к своему детищу, то ли к хозяйке, у которой с постоя не слезал. Так и не поднялась церковь выше фундамента – охладел барин к охальным пандемоновцам.
То добропорядочный пандемоновский пахарь, о котором плохого могли сказать разве только, что пьёт сильно, жену поколачивает, да на ярмарке оглоблей кого за дело покалечил, оказывался вдруг тем самым разбойником, который двенадцать лет подряд встречал на московской дороге обывателей и ахал их топором, точно бывший каторжник на глухом сибирском тракте.
То из-за гулящей девки случится такое смертоубийство, что последовательность и число жертв начисто перепутаются в народной памяти.
В семнадцатом году все пандемоновские мужики, кто не сложил буйну голову на фронтах империалистической войны, рванули домой, подобно миллионам своих соотечественников, наплевавших на одну революционную сознательность ради другой, новейшей. В ином явлении, не менее массовом, пандемоновцы преуспели особенно. Может, в каком селе на вольной Украйне – после смены многих властей – оказалось пулемётов на душу населения больше, чем в Пандемонове. Но вот ручных гранат и прочего полезного в хозяйстве зелья пандемоновцы навезли в родимую сторонушку столько, что даже близостью речки ничего не объяснить. Видать, кипела в этом немногочисленном, но жадном на драки племени особая удаль, которой для самовыражения пулемёта было мало – не то, что тривиальной оглобли! Дело кончилось тем, что в одну бедственную ночь – может, в 19-м году, а может, и в 20-м – хлобыстнуло так, что в Сиропузах, по цветистой легенде, повылетали стёкла – хоть эта деталь и попахивает народной гиперболой. Стёкла, скорее всего, просто подребезжали, а суть была в том, что заполыхала в Пандемонове изба и, разгоревшись и притянув к себе довольное число доброхотов, с грохотом взлетела на воздух. Молва утверждает, что, когда занимались и рвались другие избы, в Пандемонове уже не оставалось ни единой живой души – кто сразу полёг на месте, кто, похватав ребят, убёг в лес и опомнился, лишь выйдя в Сиропузы либо в Крахоборы. Уездное и волостное начальство, у которого своих бедствий было по горло, потопталось на пепелище, помяло в руках картузы, и усопших пандемоновцев соседи закопали под горой. Оставшиеся же рассеялись.

ПАДЕНИЕ КУНСТКАМЕРЫ
Пролог. Сделка на балу (1) (2) (3).
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЭЛЕМЕНТЫ.
Глава 1. Конференция (1) (2).
Глава 2. Our Mutual Friend (1) (2).
Глава 3. Женщины, хавра и всё остальное (1) (2).
Глава 4. Ветряные мельницы (1) (2).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments